Страница 26 из 47
Если понятие внутренних краев оказывается удачным, то это потому, что оно передает тот факт, что внутреннее устройство психики, безусловно, имеет характер топики, в том виде, как ее понимал Фрейд, а потом подхватил Лакан со своей идеей топологии, но оно также может мыслиться и в терминах географии, с собственным рельефом, возвышенностями, глубинами и даже своими обитателями, роль которых играют те части нас самих, которые, кажется, ведут независимый образ жизни и временами готовы, оставив нас, начать автономное существование[49].
Именно к этому фантастическому образу внутренних краев мы более или менее сознательно и обращаемся, когда представляем себе наше внутреннее устройство как область, пейзаж, город или страну, открытые или окруженные крепостной стеной, но отделенные от других границами, которые нужно так или иначе преодолеть, защищающими нас от внешнего мира, даже если нам случается открывать эти границы для некоторых избранных существ.
Внутренние края — название, которое могло бы стать синонимом бессознательного, имеют и коллективную, и индивидуальную составляющую, и они не изолированы от реального мира. Совсем наоборот, они лежат в основе тех трансформаций, которым подвергается наше представление о реальности. И именно в тех случаях, когда субъект не находит в ней удовлетворения, он пытается подменить реальный мир воображаемым, география которого находится под влиянием его внутренних краев и где он сам для себя создает место, которое его полностью устраивает.
Если мы и не можем в точности знать, как выглядели внутренние края Рози Руис, ее бессознательная жизнь со своими пространствами и обитателями, мы все же можем попробовать догадаться об этом на основании тех следов, которые эти внутренние края оставили при трансформации реального Бостона в воображаемые земли, которые в ее грезах сводятся к ограниченному пространству, стяну — тому вокруг нее самой и ее выдуманной победы
Внутренние края, которые были бы полностью под ее контролем и где она, как втайне мечтает каждый из нас. обладала бы властью над временем и пространством. Там она царствовала бы единовластно, под бурные овации подданных, млеющих от восторга и отправляющих ей, словно череду бесконечных отражений, этот победный образ — вроде того, как самовлюбленные властители возводят на всех площадях своих стран надоедливые памятники, чтобы иметь счастье, прогуливаясь по этим площадям, видеть повсюду свои бесчисленные отражения.
Как видите, обвинение, выдвинутое в адрес Рози Руис — в неспособности подробно описать маршрут Бостонского марафона, — можно понимать в двух смыслах. С одной стороны, его можно воспринять в рамках традиционной логики — как упрек в том, что она пыталась присвоить спортивный титул, на который не имела никакого права.
Но можно понять этот упрек и по-другому, в рамках другой системы координат, как порицание за то, что, не обладая достаточными писательскими талантами, она не смогла воспользоваться той особой формой правды, к которой обращается литература, и перестроить пространство достаточно убедительным образом, чтобы читатели и слушатели ее рассказа смогли, в свою очередь, прочувствовать этот маршрут и силой мысли перенестись в это пространство.