Страница 25 из 47
Самое же странное в этой истории то, что Рози Руис упрекали прежде всего в отсутствии воображения. В перечне обвинений, которые выдвинули против нее организаторы марафона, фигурировала ее неспособность точно описать определенные этапы дистанции — например, Уэллсли Колледж, учебное заведение для девушек, студентки которого, по традиции, приветствуют участников марафона, бурно проявляя свою радость. Но как минимум нелогично считать доводом против Рози Руис ее неспособность описать дистанцию — это означает на самом деле, что недовольство судей вызвал ее отказ приобщиться к той особой разновидности художественного вымысла, которая является важной составляющей творческого процесса, но неприемлема в рамках спортивной логики и которую мы назвали литературной правдой.
Впрочем, этот упрек легко и опровергнуть, ведь понятно, что, если бы Рози Руис действительно собиралась обмануть судей, она нашла бы время заранее узнать, где проходит и как выглядит дистанция.
Что же касается меня, то я вот, наоборот, если только кто-нибудь попросит, с удовольствием опишу дистанцию Бостонского марафона, в котором я и сам несколько лет назад принимал участие. Я отлично помню, например, старт в небольшом городке Хопкинтон, дорогу, которая полого пошла под уклон в направлении Эшленда, потом дистанция проходила мимо башни с часами, потом — мимо железнодорожного депо Фрамингема, а еще позже мы увидели по левую руку озеро Кочитуэт и, приближаясь к двадцати километровой отметке, стали различать, как ветер приносит издали радостные крики студенток из Уэллсли.
И действительно, невозможно забыть этот внушительный университетский кампус, затерянный среди деревьев, в которых резвились белки, а перед ним. группками по несколько человек, стояли студентки и радостно махали плакатами с ободряющими надписями, вроде: «Я люблю тебя!» или даже «Возьми меня в жены!». Могу в подробностях описать юную белокурую девушку в синем костюме, с красным шейным платочком, которая пробежала бок о бок со мной чуть ли не сотню метров, освежая мне лицо водой из бутылки.
И еще я помню: после того как мы миновали парк кенгуру, холмы на трассе перед Ньютоном, особенно тот, который было сложнее всего одолеть, — Хартбрейк-Хилл, а потом мы бежали мимо знаменитого Бостонского колледжа с готической башней, увенчанной четырьмя остроконечными пинаклями, которая всем парижским участникам напомнила башню Сен-Жак.
И наконец, помню, как после этого заключительного подъема дорога полого уходит вниз, к Бостону, сразу за речкой Чарльз, и помню, что я и мои спутники, хоть и были абсолютно вымотаны, все равно радовались при виде зрителей, которых становилось все больше с приближением к финишу, а там нами занялась целая армия волонтеров — нас накормили и помогли прийти в себя.
Это не очевидно, но у обмана, совершенного Рози Руис, если считать его доказанным, найдется сразу несколько общих черт с тем фантастическим фильтром, через который Марко Поло пропускает Китай, описывая его для своей возлюбленной, или с тем, как Маргарет Мид и ее юные жизнерадостные собеседницы заново воссоздают архипелаг Самоа.
Первая общая черта в том, что на этот раз, хотя здесь речь идет уже о городе, мы имеем дело с воображаемыми краями. На первый взгляд они кажутся полной противоположностью Китаю или островам Самоа, потому что множеству конкретных деталей здесь противопоставлен абстрактный образ местности, сведенный к ленточке, натянутой над финишем марафона. Но эти случаи роднит то, что в каждом из них происходит переписывание пространства или, если угодно, его реконфигурация, которая позволяет герою найти для себя новое место, дающее больше простора его фантазии.
Эти вымышленные края, придуманные Рози Руис, в которых она, подобно Питеру Пэну, может не подчиняться законам природы и добиваться невероятных успехов в спорте, списаны с детских фантазий, в страну которых она ненадолго и возвращается. Это края, где все возможно, где нет никаких пределов и ограничений, где мечты могут быстро стать реальностью и где возможно, например, мгновенно и без труда пересечь из конца в конец большой город, превратившийся в воображаемое пространство.
Именно к этому опыту инфантильного всесилия и возвращается Рози Руис в своем воображаемом мире, главное в котором — тот самый момент, когда она торжественно пересекает финишную черту под приветственные крики зрителей, испытывая восторг, уходящий корнями, как можно предположить, в какие-то очень давние переживания из ее прошлого. В этом фантастическом пространстве, выстроенном подобно сну, где принцип удовольствия берет верх над принципом реальности, между желанием и его выполнением не существует ни дистанции, ни времени.
Ведь цель этого переписывания в обоих случаях одинакова: вознести на пьедестал совершенно счастливого героя. Амурные сцены с китаянками, о которых грезил Марко Поло, или многочисленные любовные свидания, которые, как представляла себе Маргарет Мид, происходя! чуть ли не по всей территории архипелага Самоа, трансформируются в обобщенный тип примитивной сцены и отражаются в концентрированном виде в этом уникальном моменте самолюбования, степень которого приумножается в зеркале средств массовой информации, — это момент абсолютного нарциссического счастья.
Пример Рози Руис показывает также, что трудно понять взаимосвязь воображаемых краев с реальными без добавления третьего понятия, соответствующего бессознательной жизни субъекта, — внутренних краев. Фрейд некоторое время использовал это выражение, которое впоследствии не прижилось в терминологии психоанализа, чтобы определить вытесненную часть личности. «…Вытесненное для Я — это чужая страна, внутренняя заграница, так же как реальность — разрешите такое необычное выражение — заграница внешняя», — пишет он в «Продолжении лекций по введению в психоанализ»[47].
Также он прибегает к образу внутренних краев и к другим родственным образам, таким, как, например, «царство» или «область»[48], — в своем исследовании фигур, позволяющих описать бессознательную реальность, и слов, которые могли бы точнее всего дать ее зримое и мыслимое представление. Это образ, который вписывается в ряд высказываний, при помощи которых Фрейд представлял внутреннее устройство психики набором пространственных форм.