Страница 69 из 80
Глава 28 Подземная Атлантида
— Атрагосия, — прошептал Терехов, вглядываясь в уходящий вниз коридор, после чего повернулся к нам. — Господин Лютиков, на этом задача Корпуса выполнена. Мы доставили вас к месту.
— И вы не пойдете внутрь, Игнат Тихонович? — поднял бровь я.
Терехов шумно выдохнул в прокуренный пучок усов.
— Корпус занимается историей и археологией, мы не авантюристы, мы не ввязываемся в приключения, мы не… — он осекся и яростно махнул рукой. — Будь я проклят, если не пойду в руины Атрагосии!
— Я почему-то так и думал.
Верблюдов оставили наверху под присмотром последнего носильщика. На нем было поддержание лагеря до нашего возвращения. Носильщик радовался, что ему не придется лезть под землю в опасные руины, но вместе с тем бросал тоскливые взгляды на Владу, которая для спуска под землю снова надела свои эффектные кожаные леггинсы.
Все остальные, включая Челищева, чья голова лежала у меня в рюкзаке вместе с оружием, стали спускаться. Третьяк взвалил на спину поклажи не меньше, чем верблюд.
Стены коридора были гладкие, будто оплавленные, местами блестели как слюда. Пол ровный, без ступеней — просто наклонная плоскость. Я вел ладонью по стене и чувствовал под пальцами застывшие волны камня, холодные и чуть влажные.
Мы шли полчаса.
Снизу поднимался ровный сухой холод, словно мы вступили в обитель пустынной ночи, которая таится здесь во время дня. Воздух сгустился, но дышалось на удивление легко — не чувствовалось тесноты.
Причина этого выяснилась через сотню шагов.
Я шел впереди, коридор кончился, и открылась каменная площадка. Мне пришлось резко затормозить, отчего Игорь уперся мне в спину.
— Ты чего… — начал он и замолчал.
Мы стояли на краю.
Впереди внизу раскинулась пустота. Свет наших керосиновых светильников растворялся в необъятной темноте, не доставая ни до стен, ни до дна. Только чувствовалось — по эху, по движению воздуха, по тому, как отзывался каждый шорох, — что пространство перед нами больше любого зала, любого собора, любого места, где я бывал.
А потом глаза привыкли, и я начал различать далекие пятна света.
Их было немного. Слабые, редкие, разбросанные по всей толще тьмы на разных уровнях — голубоватые, сиреневые, зеленоватые. Огоньки тлели ровно, как подернутые пеплом угольки, оставшиеся от костра.
И в их скудном свете проступил город.
Он спускался вниз ярусами, как амфитеатр. Оказывается, Атрагосия и до своего погружения под землю была тесно связана с земной стихией. Дома были не построены — они были вырезаны прямо в породе, в стенах исполинской каверны: ряды окон, арки, лоджии, балконы, лестницы, вьющиеся по отвесной стене. Между ярусами тянулись мосты — каменные, тонкие, некоторые целые, некоторые обрушенные, свисающие обломками.
Внизу, на дне чаши, угадывались улицы, площади, треснутые как скорлупки купола каких-то зданий покрупнее. И сады. Черные окаменевшие деревья стояли ровными рядами, вскинув ветки, будто их застали врасплох.
Такую панораму обычно можно увидеть, когда смотришь на город с крыши высотки. Это были не какие-то занесенные песком руины, а настоящая подземная Атлантида, которая погрузилась под землю, но, очевидно, какое-то время продолжала жить и после катаклизма.
Часть города была разрушена. Целые куски ярусов обвалились, завалив нижние уровни глыбами; в стенах зияли провалы, откуда торчали переломанные балки перекрытий. Но другая часть стояла нетронутой, как будто жильцы поголовно ушли на какой-то праздник.
А вот и башни, чьи шпили мы видели на поверхности: они тянулись вверх тонкими цилиндрами. За столетия они покрылись известью и превратились в неровные колонны, как будто поддерживающие свод. Меня коснулись смутные сомнения — а не являются ли эти башни каким-то магическим инструментом, который и создал под землей такую колоссальную пещеру?
Вместо ветра я ощущал медленное колыхание огромных воздушных масс, плавающих вверх-вниз. Нос уловил запах стоячей воды, горячего камня, чего-то живого…
Никто не сказал ни слова, наверное, с минуту.
Зашуршал карандаш — Терехов быстрыми штрихами делал зарисовку панорамы города в полевом журнале. Глаза его стали такими огромными, что заполнили линзы очков от края до края.
— Красотища, — прошептал наконец Игорь.
Батыр прошептал что-то на своем языке и с тревогой посмотрел на Рюмина, который подошел к краю площадки.
— Тут ступени. Много. Корявые. Во все стороны, — сообщил Рюмин.
— Как твои мысли! — беззаботно рассмеялась Влада.
Она подошла к самому краю площадки, распустила эфирные крылья и повисла над бездной, покачиваясь. Золотистые косы свесились вниз, глаза блестели, и вся она была живая, легкая, довольная.
— Тут потрясающие потоки, — сказала она. — Воздух ходит кругами, снизу вверх. Чувствуете? Тут можно летать неделю как перышко на ветру и не устать.
— Влада, отойди от края, — напрягся Игорь.
— Я маг Воздуха. Это для вас край, не для меня.
Но она все-таки убрала крылья и подошла к нему. Взяла под руку и заглянула в глаза. Игорь заулыбался как зеленый курсант, получивший согласие на танец от королевы бала.
Я хмыкнул и отвернулся.
Что-то на Владу нашло в последнее время. То строит из себя мученицу: жара-с, дикари-с, мигрень-с, «спасибо вам, барон, за путешествие-с», то как бабочка крылышками «бяк-бяк-бяк-бяк». Тут вдруг ожила. Ни вздохов, ни подколов, ни закатывания глаз. Смеется, шутит, порхает. Неужто Игорь так повлиял? Или особые флюиды древнего города?
Спускались по стене — по вырезанной в породе лестнице без перил, узкой, местами обвалившейся.
Третьяк шел первым и, оказалось, был незаменим: там, где ступеней не хватало, он просто становился на четвереньки и подставлял глиняную спину. Терехов, ступавший по нему, извинялся каждый раз.
— Ерунда, — утешал его голем. — Я крепкий. Я надежный.
К нижнему ярусу спустились часа за полтора — потные, грязные, воодушевленные ровной поверхностью под ногами.
Влада грациозно опустилась на эфирных крыльях, отставила ногу в высоком сапоге. Раздались редкие хлопки аплодисментов — это был Рюмин.
— Браво, Громова, браво! Подумать только — маг Воздуха и умеет летать аки лебедь, — сказал он, тяжело прислонившись к каменистой стене, его бледное вытянутое лицо блестело от пота.
— Не порти воздух своим ртом, — отозвалась она и поправила треуголку.
— Корнилий, — сказал я. — Единственное, о чем настоятельно попрошу, — не шуми. Мы тут не одни. Я чувствую живое присутствие…