Они придут

Когда молодая женщина вновь открыла глаза, то обнаружила себя привязанной к стулу. Как когда-то маленький Платон, вспомнилось ей. Накрепко примотал, не вырвешься. Платон сидел напротив, смотрел на нее, и она не могла понять, как считала его привлекательным: впалые щеки, жидковатые волосы, хищный рот. А главное — безумные, искрящиеся нездоровым весельем глаза.

— Очухалась? Вот и славно, — развязно произнес он, и не было в его голосе прежней теплоты.

— Чего тебе от меня надо, сволочь?

— Как чего? — с притворным удивлением спросил Платон. — Будем отмечать день рождения. Каждый год я приглашаю сюда особенную девушку, подходящую для данной цели. Это продолжается десять лет, с того момента, как мне исполнилось двадцать. Я четко соблюдаю договоренность, мне только в радость.

Он широко улыбнулся.

— Какая договоренность? Какая радость? Ты псих! — Вероника рванулась, но безуспешно. — Я буду кричать!

— На здоровье, — равнодушно обронил он. — Никто не услышит. Это рабочий поселок на окраине города, около завода имени Фрунзе, слышала?

Вероника слышала: район, куда без нужды никто не совался, его даже полиция не патрулировала.

— Постоянно мало кто живет, а те, кто обитают, привыкли к крикам в ночи.

Вероника все-таки заорала погромче, снова дернулась, но поняла: бесполезно. Тогда она не удержалась и заплакала.

— Прекрати, не разжалобишь, — хмыкнул он.

— Ты негодяй и лжец.

— Лжец? Да, я соврал, хотя сейчас расскажу всю правду. Но кто бы говорил! А почему же ты мне, богатому поклоннику, не рассказала главного?

Молодая женщина вспыхнула и промолчала.

— А главное в том, что ты — потаскуха и лентяйка. У тебя есть сын, прижитый от очередного ухажера, ты понятия не имеешь, от кого именно. Ему шесть, он нуждается в тебе, но ты не занимаешься им, бросаешь одного дома. Не покупаешь вкусненького, как делают нормальные матери, он носит обноски детей твоей старшей сестры, у него самые дешевые игрушки, ты вечно орешь на него и время от времени поколачиваешь. Ты не любишь своего сына, Вероника, ты дурная мать — и поплатишься за это.

— Сволочь, — вызверилась она. — Что ты знаешь о моей жизни?

— Все, — коротко ответил он. — Ты всегда была глупой и безответственной, интересовалась парнями да гулянками, закурила в тринадцать, тогда же и напилась впервые, в четырнадцать потеряла невинность, выражаясь высокопарным языком. Могла за ум взяться, мать и сестра пытались помочь, в колледж тебя пристроили, хотели, чтобы ты в музыкальной школе училась, у тебя слух хороший. Только тебе это без надобности. Тебе бы покуражиться, как ты любишь говорить. Мать в итоге умерла, днями напролет плакала, расстраивалась, а ты к ней только чтобы сына спихнуть являлась, больше она тебе ни для чего не была нужна. Спасибо, на работу устроилась, но надолго ли? Ты нигде удержаться не способна, еще и подворовываешь. Итак, дорогая, судьба твоя в обозримом будущем ясна: сопьешься, уволят, найдешь себе такого же отщепенца, станете бухать вместе. Сына твоего жалко.

— Себя пожалей! — по-собачьи оскалилась она. И этот маньяк будет жизни учить, смотрите-ка!

— А я и жалею, — согласился он. — Пришла пора поведать правду. Я обо всем этом не понаслышке знаю, у самого мамаша такая была: пьяница, гуляка, била меня, унижала, шпыняла. Гречку я терпеть не могу не потому, что ее сумасшедшая убийца приготовила, а потому, что мать мешками покупала и заставляла есть — пустую, без ничего, без масла даже. Больше ничего в доме не было, только проклятая сухая гречка.

— Ты все выдумал? Про чокнутую убийцу? — спросила Вероника.

— Нет, — ответил Платон. — Все гораздо сложнее. Моя жизнь была настолько беспросветна, что я молился о том, чтобы мать умерла. Пусть детский дом, а лучше — приемные родители, ведь должны быть на свете хорошие люди, которые пожалели бы ребенка! Знаешь, мои молитвы были услышаны. Она явилась ко мне однажды ночью, назвалась феей, которая приходит к брошенным, никому не нужным детям. Ты позвал меня, говорила фея, и вот я здесь. Я спросил, может ли она выполнить мое желание, а фея погладила меня по голове и сказала: конечно, за этим она и явилась. Только я должен помочь, подыграть. Еще мы договорились, что, когда я стану взрослым, то стану помогать другим девочкам и мальчикам, попавшим в такую же беду, избавляться от плохих мам. Дальше было так, как я и говорил: фея околдовала подружку-собутыльницу моей мамаши, эта дрянь пришла сюда и вытворяла все, о чем я подробно рассказывал впоследствии и полиции, и всем, кто спрашивал. Ничего не соображая, ведомая волей феи, она прикончила мою мать, убила себя — всё, как я говорил. Меня жалели, об этой истории писали везде и всюду, появились желающие усыновить бедного, но мужественного мальчика, который нашел в себе силы вырваться, позвать на помощь.

Вероника забилась в своих путах.

— Развяжи меня немедленно!

Ее слова не были услышаны.

— День, когда мое желание было исполнено, мать убралась из моей жизни, я считаю днем своего рождения. Все случилось двадцать седьмого октября — сегодня на календаре как раз двадцать седьмое. И в этот день, с той поры, как мне исполнилось двадцать лет, я выполняю нашу договоренность: помогаю фее делать для других детишек то, что было сделано для меня. — Платон засмеялся. — Не такое яркое представление, конечно, какое мы устроили для меня, все будет скромнее. Ты просто исчезнешь, а все кругом решат, что ты укатила куда подальше, бросив сына. Вполне в твоем духе, верно? Мальчика будет воспитывать твоя сестра, замечательная женщина.

— Пощади, — взмолилась Вероника.

— Поздно, — холодно ответил он и поднялся. — Фея выбрала тебя, она знает, ты безнадежна. А мне пора. Моя задача в этом году выполнена, я привел тебя, все тебе объяснил, чтобы ты могла понять, почему умрешь. Дело за феей.

Платон подошел к двери, вытащил из кармана ключ и открыл замок.

— Прощай, Вероника, — проговорил он, погасил свет и вышел из комнаты.

Оставшись в полной темноте, она услышала, как повернулся ключ, запирая ее наедине с неведомой сущностью.

— Помогите, — пискнула Вероника.

Нечто приблизилось к ней; молодая женщина кожей ощутила присутствие чего-то ледяного, злобного и алчного. Чьи-то пальцы сдавили шею, коснулись волос и век. Чьи-то губы приблизились к ее уху.

— Давай знакомиться. Ты превратила в кошмар жизнь своего ребенка, — послышался шепот, — теперь я сделаю с тобой то же самое.

Вероника хотела закричать, но не сумела: фея уже отняла у нее голос.