Они придут

Родня

Большинство людей находят меня странной — и внешне, и по характеру, и в общении, я давно привыкла к этому.

В июне мне исполнилось двадцать два, но выгляжу я от силы на шестнадцать, и алкоголь мне до сих пор отказываются продавать, пока не предъявлю паспорт. Впрочем, я все равно не пью спиртного. Попробовала, но выяснилось, что, кроме головной боли и тошноты, ничего не испытываю.

Я худая, даже тощая, и бледная. Глаза светло-серые, почти бесцветные, и такие же волосы. Рост — метр пятьдесят два, бараний вес. Тонкий голос, тонкий волос — так бабушка говорила, и у нее это значило, что я никакая, пустая.

С двенадцати лет я росла в детском доме. Нет, жалеть меня не нужно — по крайней мере, точно не по этой причине. В казенном учреждении было не так уж плохо, а иногда и хорошо. Спокойно. Директор нашего детдома была хорошей женщиной, детдом находился в центре города, мы были на виду, постоянно приезжали проверки, комиссии, проводились мероприятия — то есть, понимаете, не было всякой жути, про которую часто пишут книги и снимают кино: воспитанников не били, не издевались над ними, не насиловали. И дедовщины не было, и учителей-извергов. Когда пришло время уходить во взрослую жизнь, мне жаль было покидать это место.

О сиротской жизни в детдоме я ничуть не жалею, считаю, мне повезло, особенно если принять во внимание мою родню, но об этом чуть позже.

После школы я окончила медицинский колледж, потом устроилась медсестрой в поликлинику. Мысль, что надо бы съездить в родной город (захолустный городишко, если быть точной) и заняться продажей дома, приходила в голову давно, но я ее гнала. Боялась возвращаться. Не была там десять лет — и не желала видеть дом, в котором прожила первые годы жизни.

Но все ведь нужно доводить до конца, верно? У меня есть недвижимость, я унаследовала ее после смерти бабушки, не пора ли распорядиться ею? Мне нужны деньги, а дом можно продать.

Вася, мой друг, тоже детдомовский, сказал, что может поехать со мной, поддержать. Но я отказалась. Есть вещи, которые человек должен делать сам. Я люблю слушать психологические подкасты, и там часто говорят, что нужно стараться проработать детские травмы, чтобы дальше жить нормально. Чего-чего, а психологических травм у меня хватает. Значит, необходимо разобраться с ними. А если заодно получится и дом продать (хотя бы выставить на продажу, подготовить всё), так еще лучше.

Я взяла пять дней в счет отпуска, плюс — выходные, должно хватить, чтобы уладить формальности. Вася проводил меня, посадил на автобус.

— Танюшка, — сказал он, — ты звони сразу, если что не так, если помощь понадобится. Я приеду.

— Знаю, что приедешь, — улыбнулась я, — не переживай, справлюсь. Это только кажется, что я маленькая, а на самом деле..

— А на самом деле ты баскетбольного роста, чемпион мира по боям без правил, ударом кулака сваливаешь быка с ног. Просто удачно это скрываешь.

Мы посмеялись, и я села в автобус.

Через несколько часов я стояла на автовокзале. Серое здание в два этажа, асфальт в ямах, мусор мимо урн, люди с сердитыми лицами. Захотелось забраться в автобус и рвануть обратно, но двери уже закрылись. Еще захотелось позвонить Васе, но я подумала, это глупо и трусливо. Подумаешь, городок не понравился! Мне здесь не жить, чего ж пасовать-то сразу? Никто меня не обидел, не обокрал. Да, городишко не блещет красой, и что теперь?

Быстрорецк, город, где находится детский дом и где я сейчас живу, тоже ведь не Париж какой-нибудь.

До улицы, на которой стоял мой дом, я добралась на автобусе. От автовокзала, как и десять лет назад, ходил автобус номер три. Ждать пришлось недолго, нашлось местечко у окна, я пристроила сумку на коленях и стала смотреть на проплывающие за стеклом улицы.

Город застыл во времени, как муха в янтаре. Не скажу, что до мелочей все запомнила, но сразу видно, что нет новых зданий, не строится ничего, не разбиваются парки, не возводятся высотки. На окраинах, возможно, стройка идет, но в центре разве что парочка магазинов да деловых центров появилась.

Захочет ли кто-то приобрести мой старый дом? Но он большой, кирпичный, находится на одной из центральных улиц. Возможно, организация какая-то вознамерится его выкупить! Не стоит унывать заранее.

Будь моя воля, никогда и ни за что не купила бы его, не стала бы там жить. По-моему, это самое ужасное место на земле, потому-то я так долго не решалась сюда приехать.

Да, у меня необычная внешность, иногда мне кажется, что я похожа на чахлое растение, но что еще могло произрасти на зараженной, отравленной страхом, бесплодной почве? Разве могла я вырасти сильной, крепкой, уверенной в себе, смешливой, если двенадцать лет прожила в мрачном, темном месте, рядом с женщинами, которых в городе считали ведьмами?

— Ты правда колдунья? — спросила я однажды бабушку, и она, вместо ответа, отвесила мне такую затрещину, что больше спрашивать я не решалась.

У нас не было друзей, к нам не приходили гости. Детям запрещали играть со мной, я не посещала садик, даже в школу не ходила, как другие ребята, училась на дому, якобы по болезни. Бабушка занимала высокую должность в администрации города, пока не вышла на пенсию, так что были сделаны все нужные справки, чтобы оправдать мое вечное домашнее заточение.

Хотя уж лучше оно, чем постоянные унижения, отвращение и страх сверстников. Когда я выходила на улицу (всегда в сопровождении бабушки, мама предпочитала оставаться дома), то видела, какими взглядами нас провожают соседи. Наверное, вздумай я сунуться в школу, меня побили бы камнями, выгнали вон в первый же день, никто не захотел бы сесть со мной за одну парту.

— Не смотри на них! — сказала соседка своему сыну, завидев нас.

— А что же.. — начал мальчик, но мать шикнула на него, и они перешли на другую сторону улицы.

В другой раз две старухи, приметив меня и бабушку, стали креститься, демонстративно развернулись и пошли прочь.

Несколько раз нас с бабушкой обозвали ведьмами — с приличного расстояния, разумеется. Бабушка презрительно фыркала и делала вид, будто ей плевать. А может, и впрямь было безразлично, что думают люди.

Подобных случаев было много, поэтому мы редко высовывали нос из дома. Гулять, как другим детям, мне не дозволялось; дышать свежим воздухом приходилось во дворе, и я бродила там, пиная мячик, отделенная от всего мира высоким забором.

Теперь стало яснее, почему жизнь в детском доме казалась мне сказочно-прекрасной?