Наизнанку

Топольскому не понравился мой рассказ, но его возражения были гораздо более прозрачными, чем у миледи Косайл. Когда мы только отправились в путь, Топольский был хозяином за обеденным столом. У него было много историй, которые он хотел бы пересказать, и на какое-то время у него появилась внимательная, хотя и скептически настроенная аудитория. Я не бросал вызов его ораторскому мастерству и поэтому понравился ему. Его глаза блестели, шерри лилось рекой, сигары выкуривались, небылицы поощрялись. Но по мере того, как ветер оставлял позади все больше лиг, блеск его хвастовства и разбрасывания имен постепенно исчезал. В этом было что-то однообразное, определенная предсказуемость, как будто мы все слышали эти истории много раз. Они были из тех рассказов, которые, как правило, заканчивались тем, что мастер Топольский откидывался назад и заявлял: — Конечно, в конце концов я оказался прав, — или — Естественно, если бы они послушали меня, ничего бы этого не произошло, — и различными вариантами этого выражения. Когда во время затишья меня уговорили прочитать вслух отрывок из моего незавершенного романа (о котором знали Мергатройд и еще один или два человека), я невольно заменил Топольского в общем круге тех вечерних встреч. Это не входило в мои намерения, но теперь я ежедневно страдаю от последствий своей безрассудной дерзости. Как я посмел стать самым популярным оратором за ужином!

— Возможно, вы почувствуете облегчение, мастер, услышав, что я намерен закончить повествование. Мортлок хотел бы, чтобы я продолжил…

— Эта деревенщина думает, что мозг — это то же самое, что легкие. — Он постучал пальцем по носу, готовясь дать мне какой-нибудь дельный совет. — На вашем месте, Коуд, я бы не так высоко ценил его мнение. Он человек малообразованный и еще менее проницательный. Более тщательно выбирайте себе доверенных лиц.

— Я буду иметь это в виду, мастер.

— Кроме того, ваши фантазии и так уже слишком сильно напрягают нашу доверчивость. Корабли, которые плавают на пару, пушки, которые стреляют залпами без перезарядки, и картины, которые создаются при помощи одного только света! — Он повернулся к картографу. — Как ты думаешь, Дюпен, что будет дальше? Люди, летающие верхом по воздуху? Пикник на Луне?

Дюпен недовольно хмыкнул. Он все еще осматривал утес, направив подзорную трубу на медленно движущуюся точку примерно в двух милях впереди нас.

— Давайте поговорим о нашем положении, — сказал капитан Ван Вут. Все еще держа одну руку на штурвале, другой он ткнул трубкой в наклонный стол с картой, расположенный сбоку от штурвала.

Это было импровизированное сооружение, похожее на кафедру, с листом стекла, который можно было прикрепить к любой открытой карте или набору столов, чтобы защитить их от непогоды. Над столом был подвешен фонарь, который раскачивался от ветра и движения корабля.

— Как мы думаем, где находимся? — спросил я.

Ван Вут постучал черенком трубки по стеклу и, как бы намекая, по части карты, расположенной непосредственно под ним.

— Я убежден, что мы только что прошли шестьдесят восьмой градус широты, то есть находимся примерно здесь. Месье Дюпен, с другой стороны, утверждает, что мы все еще находимся несколько южнее вышеупомянутой линии широты: не более чем на шестьдесят семь с половиной градусов северной широты.

— Шестьдесят семь градусов и двадцать две минуты северной широты, — машинально уточнил Дюпен.

— В любом случае, я бы хотел высказать свое мнение, — сказал я. — Все, что я знаю, это то, что сейчас холодно, и солнце, кажется, с каждым днем поднимается все ниже. Но, полагаю, так происходит каждую зиму.

— Трудность, — продолжал Топольский, — заключается в следующем: все согласны — совершенно согласны, — что во всех вопросах, где необходимо принять решение, наш превосходный капитан обладает командирскими полномочиями. Это совершенно, совершенно бесспорно! Но трудность…

— Тогда никаких трудностей нет, — перебил я. — Если капитан считает шестьдесят восьмой градус абсолютным пределом нашего продвижения на север, то это его решение.

— Но трудность, — настаивал Топольский, — очень серьезная трудность заключается в том, что, поскольку мы не можем согласовать нашу позицию, мы не можем позволить себе роскошь полагаться на непререкаемый авторитет капитана. Поскольку вопрос о том, что мы действительно находимся севернее шестьдесят восьмого градуса, еще не решен, условия для принятия капитаном решения — каким бы оно ни было — не были задействованы!

— При всем уважении к месье Дюпену, не следует ли обратить внимание на наблюдения, сделанные капитаном Ван Вутом и его самыми способными людьми? Капитан знает свой корабль и свои приборы. Он хорошо знает эти воды.

— Я плавал близко к этим берегам, — сказал Ван Вут, который был слишком скромен, чтобы не дать пояснений. — Но никогда не был так близко к этим скалам, как сейчас.

— Месье Дюпен вполне уверен в своих наблюдениях, — сказал Топольский. — Не так ли, Дюпен?

Дюпен на мгновение опустил подзорную трубу. Несмотря на холод, на лбу и острых скулах у него выступили капельки пота.

— У меня есть достаточная уверенность.

— В таких вопросах, — отважился я, — возможно, было бы разумно придерживаться принципа предосторожности. У нас есть два набора измерений, и ни один из них нельзя назвать более надежным, чем другой. Капитан разбирается в своих инструментах и методах, и мы не должны предполагать, что месье Дюпен способен на большее.

Ван Вут сунул трубку в рот и обеими руками взялся за штурвал. Откуда-то из-под настила я услышал стон канатов и досок, когда его намерения были переданы рулевому. Несколько отрывистых команд заставили матросов броситься к парусам и снастям, не боясь ни ветра, ни льда, ни бурлящих вод внизу.

Ван Вут говорил уголком рта, и трубка покачивалась в такт его словам.

— Не могли бы вы предложить нам разделить разницу между позициями?

— Нет, я бы посоветовал нам отнестись к вашему заключению как к тому, на основании которого следует действовать, не потому, что оно более правдоподобно по своей сути, а потому, что именно оно ставит нас дальше всего на север и, следовательно, подвергает наибольшей теоретической опасности. Есть ли у вас какие-либо основания преувеличивать наше продвижение на север?