Наизнанку

Топольский был намного ниже и шире в плечах, чем капитан. — У меня телосложение казака-борца, — заверил он меня в начале нашего знакомства, когда я заметил, как быстро он запыхался, поднимаясь и спускаясь по трапу. Да, подумал я, но только в том случае, если этот гипотетический борец провел целый год, предаваясь грандиозным пирам и героическим приступам безделья. Возможно, в нем действительно текла казацкая кровь, но в Топольском было так много хвастовства и обмана, что я не воспринял ни одно из его утверждений как доказанный факт. Он очень хорошо говорил по-английски и по-французски и явно проводил время в Лондоне и Париже. По-русски он говорил только для того, чтобы выругаться, хотя часто упоминал о своем знакомстве с императорским двором. — Ах, да, как однажды призналась мне сама Екатерина… или — Это напоминает мне изысканный предмет искусства, который сам Петр показывал мне в частной пристройке Эрмитажа… — и тому подобное. Однако при попытке уличить его в чем-либо — например, в том, когда он в последний раз был в России, и что заставило его искать славы в других местах, — быстро и умело уклонялся от этой темы.

В одном я мог быть уверен: он был достаточно богат, чтобы профинансировать эту экспедицию, но не настолько богат и не щедр на деньги, чтобы финансировать ее с запасом. Судно по определению было пятого сорта, и по взаимной договоренности Ван Вута и Топольского на нем работала очень маленькая команда, так что люди постоянно подвергались риску переутомления. Расходы были сокращены сотней способов — от закупки самых дешевых сортов солонины до подержанной парусины и хирургических принадлежностей. Я тоже был одним из тех, на ком стремились сэкономить: я был хирургом, но не пользовался хорошей репутацией и не мог позволить себе диктовать свои условия найма. Другими словами, у меня было так же мало провизии, как и у скота.

— Мы продолжили движение на север? — спросил я.

Ван Вут улыбнулся так, что жесткие кончики его усов приподнялись в горизонтальном положении. — Мы еще сделаем из вас штурмана, доктор Коуд.

— Я бы похвалил себя за наблюдательность, но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы заметить, что Норвегия находится справа от нас — я бы сказал, по правому борту. — Я кивнул одному из мужчин, стоявших у штурвала. — Месье Дюпен заметил вашу цель, мастер?

— Нет, — ответил Дюпен.

Он не взглянул на меня и не отвел взгляда, потому что Дюпен не сводил глаз с маленькой изящной подзорной трубы. Он держал подзорную трубу направленной вперед и немного вправо, на линию скал примерно в миле к северу от «Деметры».

Раймон Дюпен был очень молодым человеком, возможно, самым молодым из нас, за исключением самых неопытных мичманов. Я полагал, что ему было около двадцати, но по его внешности ничто не указывало на то, что он был кем-то иным, кроме серьезного, слегка угрюмого студента. Из-под шерстяной шапочки, которую он носил от непогоды, выбивались пышные пряди золотистых волос. У него было длинное лицо с резкими чертами, с подбородком, который мог расколоть камень, и скулами, острыми, как бритва. Он состоял из тени и света, как набросок человека, а не законченная работа. Ни намека на щетину не было видно ни вокруг его рта, ни на линии подбородка. Его глубокие, близко посаженные глаза были такими же холодными и серо-зелеными, как воды, по которым мы сейчас плыли.

Работая у Топольского, он прибыл на борт в качестве специального картографа экспедиции и авторитета во всех вопросах навигации. Естественно, у Ван Вута был собственный опыт, к которому он мог прибегнуть, а также карты и инструменты, которые уже имелись на борту «Деметры». Этих ресурсов явно было сочтено недостаточно для нужд экспедиции, и поэтому у Дюпена были свои собственные подзорные трубы, секстанты, часы и так далее, все безупречного качества (по крайней мере, на это не жалели денег), а также сундуки с картами, диаграммами и альманахами. Эти предметы он охранял, как королевские драгоценности, ревниво прижимая их к груди, если другой человек (особенно из обычного экипажа) проявлял малейшее желание прикоснуться к ним или даже слишком пристально присмотреться. Прекрасные инструменты, часть которых, несомненно, была предоставлена другим членом группы, герром Брукером, доставались из его обитых плюшем футляров, как младенцы, которых поднимают и вынимают из колыбелек.

В этом отношении я не мог найти в нем недостатка: я не менее бережно относился к своим скобам, ножам и пилкам для костей. Мы оба были рождены для ремесла и оба знали цену своим инструментам. Мои — для разделения и наложения швов на плоть; его — для разрезания и перевязки расстояния и времени.

— Что именно… — начал я. — Что именно… это то, что мы ищем?

— Трещину! — сказал Топольский. Затем, с нескрываемым раздражением: — Коуд, неужели вы совершенно не обращали внимания на наши разговоры на протяжении всех вечеров, когда мы собирались вместе?

— Я просто занимался своими делами, мастер.

— У доктора и без нас своих забот хватает, — заметил Ван Вут.

— Да, полагаю, что придумывать волшебную историю, должно быть, очень утомительное занятие.

Ван Вут взглянул на собеседника с неожиданной резкостью. — Я не это имел в виду. Доктор пишет только в свободное время, в то немногое, что у него есть. И я знаю, что люди находят это приятным развлечением от насущных забот нашего путешествия. Даже миледи Косайл получает от этого некоторое удовольствие.

— Да, — сказал я, поскольку сомнительная этимологиня была ни при чем. — Такое же удовольствие, какое собака получает от лисы.

— Критика для вас слишком много значит? — спросил Топольский. — Возможно, писательство — это все-таки не ваше призвание.

— У человека может быть два призвания, — задумчиво произнес Ван Вут.