Наизнанку

Топольский попытался заговорить, но от волнения охрип. Ему пришлось щелкнуть себя по горлу, прежде чем он смог продолжить. — На что я надеялся, дорогой капитан? Я стою перед вами, онемев от изумления. Какая-то часть меня сомневалась, даже до первого взгляда, что это может быть реальностью. И все же я стою здесь: безмолвный, на вершине горы в Дарьене!

— Не совсем безмолвный, — ответил Ван Вут.

— Что-то здесь не так, — сказал я.

— Конечно, с ним что-то не так, идиот, — сказал Топольский, едва не рассмеявшись над моей очевидной глупостью. — Само его проявление — это неправильность! Этого сооружения здесь быть не должно! Его присутствие противоречит порядку и здравому смыслу!

— Я имею в виду, что это выглядит не совсем правильно. Есть что-то такое… — Я запнулся, подыскивая слова, которые не выставили бы меня как дурака. — Что-то перекошено. Разве вы этого не видите? Это похоже на мираж, извивающийся и колеблющийся в воздухе, но застывший в одном определенном аспекте своего изменения. Эти изогнутые, извивающиеся зубчатые стены вызывают у меня морскую болезнь.

— Вас никогда не покидала морская болезнь, Коуд.

— Дело не только в этом. Эти башни слегка наклоняются друг к другу, но вызывают беспокойство, как кегли, которые вот-вот опрокинутся.

— Возможно, ваши глаза и пригодятся вам в скромных смотровых кабинетах Плимута, но, боюсь, они обманывают вас, когда дело касается расстояния. — Вполголоса, но отчетливо он добавил: — Глаза этого ублюдка не так сильно поражены.

— Я вижу неправильность так же ясно, — сказал Ван Вут.

— Тогда это обман зрения, вызванный движением «Деметры», — сказал Топольский.

— Я не в первый раз вижу что-то на суше, — ответил Ван Вут. — Не хотите ли прокомментировать, месье Дюпен?

Дюпен продолжал рисовать, не прерываясь. Мне всегда нравилось наблюдать, как другой человек делает пометки на бумаге, но штрихи Дюпена больше походили на оттиски, оставленные гравировальным станком: безупречные и тонкие, но в то же время ошеломляющие своей точностью. Я заметил среди его рисунков окружающего нас пейзажа и самого объекта эскизы, которые, казалось, передавали этапы деформации его бумажной конструкции, теперь разрушенной. Казалось, что, несмотря на то, что он видел перед собой, его разум не мог удержаться от возвращения к прежнему занятию.

— Наблюдается отклонение от ожидаемой закономерности по нескольким направлениям, — сказал он. — Когда мы приблизимся к цели, я смогу количественно оценить степень этого отклонения и его вероятные причины.

Я медленно кивнул, радуясь, что мои наблюдения подтвердились.

— Полагаю, что стены или фундамент, на котором стоят эти башни, могли просесть. Но это не могло быть очень серьезным, иначе мы бы увидели обломки вокруг основания, там, где другие башни уже обрушились.

— Давайте не будем строить предположений, когда нам помогут только факты, — заявил Топольский. — Новая наука — фотография — разрешит все неясности. Оставьте свои устаревшие наброски, Дюпен! Такой грубой работе место на стенах пещер, а не в наших научных учреждениях! Благодаря любезным услугам месье Дагерра мы больше не нуждаемся в подобной мазне!

Фотографическое оборудование было снова подготовлено, заводной таймер взведен, и нам было предложено принять официальные позы позади капитана и мастера, в то время как чудовищная каменная громада возвышалась позади нас, словно в лихорадочном сне архитектора.

Пальцы Дюпена продолжали дергаться. Теперь между ними не было ничего, даже карандаша, но мне казалось, что он все еще представляет, как держит в руках этот свернутый комочек бумаги. Интересно, что он увидел перед своим мысленным взором? Что его так беспокоило? Что все еще беспокоит его?