Страница 48 из 65
Глава 13. В жизни ничего нельзя исключать
Улица Международная получила свое название лет двадцать назад. А до этого она называлась Поперечно-Вознесенской. На этой улице были еще в начале девятнадцатого века вполне приличные каменные дома, в том числе Никольские номера, которые их хозяин иногда обзывал на европейский манер «Гранд-отелем».
Как водится в лучших городских гостиницах, при Никольских номерах существовал неплохой трактир, носивший броское название «Славянский базар». Готовили здесь вкусно, и в трактир при номерах ходили не только их постояльцы, но и прочая городская публика. Случалось, все столики бывали заняты, и посетителям приходилось выстаивать у дверей трактира, дожидаясь своей очереди.
Когда пошла мода называть известные в городе трактиры ресторациями, трактир при Никольских номерах тоже превратился в ресторан «Славянский базар». Русская, европейская и кавказская кухня привлекали в ресторан городских обывателей во множестве. Наряду с ресторанами «Столица», «Черное озеро», «Яр», «Пале де Кристаль» ресторан «Славянский базар» считался одним из лучших в городе, и его меню печаталось в городских газетах — лучшей рекламы не могло и быть.
В годы революции и Гражданской войны ресторан и гостиница выполняли совсем иные роли: здесь размещались штабы полков и дивизий, революционная городская администрация, прочие гражданские и военные учреждения и различного рода конторы, появляющиеся как грибы после дождя и умирающие, как бабочки-однодневки.
С приходом новой экономической политики все вернулось на круги своя. Никольские номера, которые стали называться просто «Гостиница», вновь стали принимать постояльцев, а ресторан «Славянский базар» зазывал любителей вкусно и сытно поесть, сладко выпить и послушать раздирающие душу романсы. И вновь, как и в былые годы, все столики ресторана оказывались занятыми, случалось, что у дверей ресторана толпились желающие его посетить — нэпманы и состоятельные граждане. В годы, когда НЭП прикончили окончательно, рестораны продолжали существовать на коммерческой основе (город уже не мог без них обходиться), а в 1947-м «Славянский базар» из предпринимательского переродился в государственное учреждение общественного питания. Но хорошо и вкусно кормить и поить здесь не перестали (видно, сказывались традиции). Отдельные кабинки для посетителей, желающих уединиться, никуда не подевались. Сюда-то и направил свои стопы оперуполномоченный отдела по борьбе с бандитизмом городского Управления МВД старший лейтенант Федор Игнатьевич Гапоненко в облике человека при больших деньгах, наверняка наворованных посредством выполнения своих служебных обязанностей с непременным учетом личных корыстных интересов.
Он был одет в дорогой темно-синий костюм из тонкой шерстяной ткани; рубашку ослепительно-белого цвета с элегантным бордовым галстуком. Прическа с прямым пробором и набриолиненными волосами, зачесанными назад, — ни дать ни взять солидный человек, способный себе многое позволить. Пухлый от денег бумажник — помимо выданных под отчет денег в бухгалтерии Управления их еще, чтобы максимально увеличить количество, собирали всем отделом — буквально оттягивал карман.
Федя вальяжно расположился в кабинке (за нее пришлось заплатить отдельно), засветив пухлый бумажник, заказал себе парной осетринки, паштет из гусиной печенки и сто пятьдесят граммов водки — для начала, разумеется, как он сказал официанту, — и принялся ожидать гостей. Что клюнет в первый же день, он не шибко верил, однако парень он был фартовый: после того как Федор принял пятьдесят граммов водки и с удовольствием взялся за осетрину, портьера кабинки приоткрылась и в нее заглянула женская головка:
— Можно к вам?
Старший лейтенант Гапоненко кивнул.
— Вы не скучаете? — Девушка лет двадцати двух вошла и бесцеремонно стала разглядывать хозяина кабинки.
Федя втянул носом воздух. Пахло «Шипром» и водочным перегаром. Гапоненко слегка поморщился, сдвинул к переносице брови и высокомерным тоном произнес:
— Нет, не скучаю.
Девица надула губки и вышла из кабинки.
С четверть часа Федор Гапоненко наслаждался паштетом и парной осетриной. Вкус был незабываемый. Справедливо подумалось, что вряд ли ему довелось бы когда-нибудь отведать такие блюда, если бы не ответственное служебное задание. Он уже предполагал опрокинуть вторые сто пятьдесят граммов, как тяжелая портьера сдвинулась и в кабинку вошла молодая женщина. На ней было слегка поношенное теплое кашемировое пальто и небольшая меховая шапочка, каким-то чудом держащаяся на ее голове. У висков висели по одной русой кудрявой пряди, которые при всяком движении головы сжимались и разжимались наподобие пружинок.
— Товарищ, — сахарным голоском произнесла она. — Не хотите ли угостить девушку фруктами и мороженым?
Глянув на миловидную мордашку, лейтенант Федор Гапоненко хотел было произнести, что «желает», но, вспомнив, что находится на службе, тотчас раздумал. Принюхавшись и уловив аромат «Красной Москвы», произнес совершенно противоположное тому, о чем думалось, и, надо полагать, весьма обидное для заглянувшей к нему дамы:
— Не хочу, гражданочка. Что вы все ко мне лезете? Не даете кусок осетрины проглотить. А потом, я не намерен сегодня с кем-то делиться. Идите вы.. куда-нибудь подальше!
— Хам, чтоб ты поперхнулся своей осетриной! — с огромным презрением глянула на него просительница, и возле ее висков дерзко и зло закачались, то сжимаясь, то разжимаясь, русые пряди-пружинки.
Больше в кабинку никто не заглядывал. Разве только пожилой официант с седыми густыми усами, который начинал еще половым в трактире, вежливо поинтересовался, не соизволит ли товарищ заказать еще что-нибудь.
Когда старший лейтенант Гапоненко покидал ресторан, то первая мысль была прямолинейна и проста, как линия между двумя точками: «Что же такого вкусного заказать на завтра? Уверен, начальство возражать не станет, нужно соответствовать своему положению богача».
* * *
— Ты там больно-то не шикуй, — напутствовал Федю Гапоненко майор Щелкунов на следующий день.
На что оперуполномоченный вполне резонно ответил:
— Так шиковать, товарищ майор, никто и не собирался. А вот марку толстосума держать надобно..
На что Виталий Викторович не нашелся что и ответить.
В этот день в кабинку Гапоненко никто не заглянул. Если не считать какой-то девчушки лет семнадцати, которая, отодвинув портьеру и глянув на Федю, ойкнула и тотчас скрылась.