Страница 20 из 39
ГЛАВА 19.
Реабилитационный центр «Возрождение» находился в сорока километрах от Москвы, в сосновом лесу, где воздух пах смолой и чем-то первозданно чистым. Здание было современным, стеклянным, с панорамными окнами, из которых открывался вид на заснеженные ели. Красиво. Как в рекламе. Как в фильме про людей, которые потом встают и уходят на своих двух ногах, благодарные судьбе за второй шанс.
— Ай, блять! — Наташа кинула ложку в стену. Следом полетела тарелка с супом.
Осколки разлетелись по кафельному полу, звякнув напоследок жалобно и тонко. Суп — с лапшой, которая уже разбухла до состояния киселя — растекся по белой плитке оранжевой лужей. Наташа смотрела на эту лужу и чувствовала, как где-то глубоко в груди пульсирует что-то горячее, колючее, совершенно неуправляемое. Хотелось разбить ещё что-нибудь. Тарелку. Стакан. Это чёртово стекло, за которым так уютно падает снег.
— Ну вот, — сказала она вслух. Голос прозвучал странно, хрипло. — Теперь ещё и супа нет.
Она попыталась сжать пальцы в кулак — и не смогла. Кисть слушалась плохо, пальцы дрожали мелкой, противной дрожью, не желая сгибаться до конца. Как будто это были не её руки, а чьи-то чужие, пришитые наспех, кое-как. Наташа уставилась на них, и где-то в горле застрял короткий, злой всхлип.
— Вы чего? — в палату заглянула санитарка, молоденькая, с круглым лицом и вечно испуганными глазами. Увидела осколки, суп, присвистнула. — Ой, мамочки...
— Ой, мамочки, — передразнила Наташа. — Ой, беда. Тарелка разбилась. Вызовите МЧС.
Санитарка — кажется, её звали Света — не обиделась. Только вздохнула, поправила колпак и принялась собирать осколки совком. Работала быстро, ловко, привычно. Наташа смотрела на неё и думала: интересно, сколько таких тарелок она уже собрала. И сколько ещё соберёт.
— Наталья Сергеевна, — Света поднялась, держа в руках совок с осколками. — Я понимаю, вам тяжело. Но вы бы... ну... поаккуратнее. С посудой-то.
— Я заплачу, — отрезала Наташа.
— Да не в деньгах дело, — Света вздохнула, но спорить не стала.
Света вышла, прикрыв дверь. Наташа осталась одна. Опустила взгляд на свои руки — те лежали на коленях неподвижно. Она попыталась пошевелить большим пальцем. Пошевелился. Средним. Тоже получилось. А вот указательный только дёрнулся, согнулся наполовину и застыл, будто издевался.
— Да пошли вы, — прошептала она.
Руки не ответили.
Она откинулась на подушку, закрыла глаза. Под веками всё ещё плавало то белое, снежное, холодное. Машина, занесённая по крышу. Тишина, такая густая, что звенит в ушах.
В дверь постучали.
— Занято, — буркнула Наташа, не открывая глаз.
— Это хорошо, что занято. Значит, не скучаешь.
Она узнала этот голос из тысячи. Сердце дёрнулось — куда-то вверх, к горлу. Наташа открыла глаза.
Денис стоял в дверях, прислонившись к косяку. В руках — пакет. Сам в белой футболке и белом халате поверх нее. Лицо у него было спокойное, даже чуть насмешливое, но глаза... глаза выдавали. Они смотрели на неё так, будто она могла исчезнуть в любую секунду.
— Я слышал, тут погром был, — он вошёл, скинул халат на спинку стула. — А я даже не при чём.
— Кто тебе сказал?
— Да внизу бабки обсуждают. Говорят, Дворецкая опять буянит, — он подошёл к кровати, поставил пакет на тумбочку. Внутри что-то звякнуло. — Я тебе суп привёз. Домашний. Надя сварила.
— Не хочу я суп.
— А меня хочешь? — он хитро поиграл бровями.
Наташа отвернулась к окну. Снег всё падал, залепляя стекло белыми хлопьями. Где-то там, за этим снегом, осталась её жизнь. Её работа. Её руки. А здесь, в этой стерильной белой коробке, от неё осталась только злость.
— Денис, — сказала она, не глядя на него. — Зачем ты приехал?
Он не ответил. Секунду стоял молча, а потом она услышала, как он опустился на стул. Стул скрипнул под его весом — жалобно, по-стариковски.
— Соскучился, — просто сказал он.
Наташа усмехнулась. Усмешка вышла кривая, злая.
— Соскучился, — повторила она. — На что тут смотреть? На руки? На ноги? Я сейчас на себя в зеркало смотрю — сама пугаюсь. А ты...
— А что я?
— А ты молодой, красивый, — она повернулась к нему, вложила в слова всю ту злость, которая кипела внутри. — Ты зачем здесь время теряешь? Иди, развлекайся. Девушек ищи, ровесниц. А я тут... как-нибудь.
Он смотрел на неё, не отводя взгляда. И не говорил ничего. Просто сидел, положив руки на колени, и смотрел. Наташа выдержала секунд пять, потом отвела глаза.
— Не надо на меня так смотреть.
— Как?
— Как на больную.
— Я смотрю на тебя, как на любимую женщину, — сказал он спокойно. — Если тебе это кажется жалостью — проблема в тебе, а не во мне.
Она открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов. Он никогда не говорил так — прямо, без ухмылки, без этой своей вечной наглой игры. Он просто сказал «любимая женщина», и от этого слова стало тесно в груди, душно, как перед грозой.
— Я ложку не удержала, — вдруг сказала она, и голос дрогнул. — Понимаешь? Ложку. Суп несла, а пальцы... они просто... разжались. И всё.
— Руки восстановятся, — он сказал это так, будто дело было решённое.
— А если нет?
— Восстановятся.
— Ты врач? — она повысила голос, сама не ожидая от себя этой злости. — Ты, блять, нейрохирург? Ты видел мои анализы? Нет, ты просто пришёл, сел и говоришь: «Восстановятся». А если нет? Если я на всю жизнь останусь инвалидом? Что тогда?
Он поднялся. Медленно, не торопясь. Подошёл к кровати, сел на край, совсем близко. Наташа почувствовала запах мороза, снега и его — тёплый, живой, настоящий.
— Тогда, — сказал он, беря её руку в свои, осторожно, как будто она могла сломаться, — я буду кормить тебя с ложки. Сам. Каждый день. Пока не надоест.
— А если надоест?
— Не надоест.
Она хотела сказать что-то колкое, злое, чтобы оттолкнуть его, спасти от этой дурацкой, ненужной жертвенности. Но слова не шли. Потому что он смотрел на неё, и в его глазах не было ни жалости, ни сомнения. Только эта дурацкая, наглая уверенность. Такая же, как тогда, в ванной, когда он запер её и сказал: «Я буду проходить этот лабиринт, пока не найду твоё сердце».