Страница 19 из 39
ГЛАВА 18.
— Стой! — Надя схватила мужа за руку. — Ты куда?
— За ней. На трассу. Она не могла далеко уехать, бензин у неё не полный. Я успею.
— Володя, ты не поедешь, — голос Ольги стал твёрже. — Там метель, ты сам говорил. МЧС. Ничего с ней не случится, она опытный водитель, она...
— Она баба, которая на эмоциях рванула в такую погоду! — рявкнул Володя. — Оль, ты что, не понимаешь? Она может застрять. Она может замёрзнуть. Она может...
Он не договорил. В прихожей послышались шаги — быстрые, тяжёлые. Денис спускался по лестнице, и лицо у него было такое, что Надя невольно отступила.
— Что случилось? — спросил он, оглядывая комнату. — Я слышал крики.
Все молчали. Ольга смотрела в пол. Надя — на него.
— Наташа уехала, — сказала она наконец. — В Москву.
Денис замер. В его лице что-то изменилось.
— Что? — переспросил он.
— Она уехала, — повторила Надя. — И не берёт трубку.
Он не сказал ни слова. Просто развернулся, схватил с вешалки куртку и вышел. Дверь хлопнула так, что задребезжали стёкла.
— Денис! — крикнула Ольга, бросаясь за ним. — Денис, вернись!
Но он уже заводил свою машину, и двигатель взревел так, будто это был не автомобиль, а зверь, которого выпустили на волю.
— Я поеду с ним, — Володя натянул шапку, сунул в карман фонарик.
Наташа ехала уже больше часа, когда поняла, что попала в ловушку. Снег валил так, что дворники не справлялись, превращая лобовое стекло в мутное, пульсирующее пятно. Метель усилилась. Сначала она просто валила — белая, густая, залепляющая глаза. Наташа включила дальний свет, но он только бил в стену снега, отражался, слепил. Пришлось сбавить до ближнего, ехать вслепую, на ощупь. Дорога сузилась до одной полосы, потом до колеи, потом колею замело. «Лексус» начал рыскать, заносить, и Наташа вцепилась в руль, чувствуя, как шины теряют сцепление с тем, что когда-то было асфальтом.
Она не знала, где свернула не туда. Может, на том повороте, где указатель был завален снегом. Может, чуть раньше, когда решила, что срезать через лес будет быстрее. А может, это было не решение, а паника — просто газануть, уехать как можно дальше от этого дома.
Наташа выключила зажигание, посмотрела на приборную панель. Стрелка топлива показывала четверть бака. Хватит, чтобы прогреть машину, подумала она. Хватит, чтобы переждать метель. Хватит, чтобы подумать, что делать дальше.
Она завела двигатель снова, включила печку на полную. Тёплый воздух подул в лицо, и она выдохнула с облегчением. Всё будет хорошо. Сейчас метель утихнет, она выберется, доедет до города, снимет номер в гостинице, выспится, а завтра...
А завтра что? Завтра она снова будет одна. В своей квартире. В своей работе. В своей жизни, где нет места для него. Где она сама не оставила места.
Она достала телефон. Ноль сигнала. Попробовала набрать 112 — вызов не проходил. Написала сообщение Денису — не отправлялось. Надя, Володя, скорая — всё уходило в никуда, в эту белую, глухую пустоту.
— Отлично, — сказала она вслух. — Просто отлично.
Прошёл час. Метель не утихала. Стрелка топлива опустилась до красной отметки. Печка дула уже не так горячо, и Наташа начала чувствовать холод. Сначала пальцы — они онемели, перестали слушаться. Потом ноги.
Стрелка топлива легла на ноль. Двигатель чихнул и заглох. Печка дунула последний раз холодным воздухом и затихла. В салоне стало тихо. Очень тихо. Только ветер выл за окнами, заметая машину всё глубже, всё плотнее.
— Не спи, — сказала она себе. — Не спи, Наташа. Ты знаешь, что будет, если заснёшь.
Она знала. Каждую зиму к ним в морг привозили замёрзших. Сначала им становится тепло, а потом они засыпают. И не просыпаются. Она помнила их лица — спокойные, почти счастливые. Она не хотела быть среди них.
Она начала двигаться. Сжимать-разжимать пальцы, топать ногами, делать какие-то дурацкие упражнения в тесном салоне. Но холод был сильнее. Он высасывал тепло из каждой клетки, из каждого воспоминания, из каждой надежды.
Она снова попыталась включить телефон. Экран засветился — на секунду, прежде чем холод убил батарею. За эту секунду она успела увидеть, что сигнала всё ещё нет. Она легла на бок, свернувшись калачиком на заднем сиденье, натянув на себя всё, что было в чемодане. Свитера, кофты, шарфы — всё это было бесполезно.
Снаружи выл ветер. Снег залепил окна, превратив машину в белую капсулу. Внутри становилось всё темнее. Она закуталась в пуховик, натянула капюшон, спрятала лицо в воротник. Колени поджала к груди, обхватила руками, стараясь сохранить тепло. В машине было тихо. Очень тихо. Только ветер выл снаружи, заметая её всё глубже, всё плотнее.
— Я дура, — прошептала она. Голос прозвучал глухо, провалился в воротник. — Какая же я дура.
Снег всё падал. Ветка скребла по крыше, и этот звук казался ей шагами. Её сознание ускользало, и она уже не понимала, где реальность, а где сон.
Ей показалось, что кто-то зовёт её. Голос — далёкий, глухой, но такой знакомый. Она попыталась ответить, но язык не слушался.
— Наташа! Наташа!
Она улыбнулась. Ей казалось, что это он. Что он пришёл. Что всё будет хорошо. А потом она провалилась в тепло, в темноту, в тишину.
Она не сразу поняла, что это больница. Сначала был свет — белый, режущий, пробивающийся сквозь веки. Потом запах — лекарств, антисептиков, чего-то стерильного и чужого. И звук — мерный, настойчивый, пикающий где-то рядом. Наташа попыталась открыть глаза, но веки были тяжёлыми, будто к ним привязали грузила.
— Наташ? — голос был тихим, осторожным. Надин. — Наташ, ты слышишь меня?
Она с трудом разлепила глаза. Всё плыло, расплывалось, не хотело собираться в картинку. Белый потолок. Белые стены. Капельница, тянущаяся к руке. И лицо Нади — бледное, заплаканное, но улыбающееся.
— Надь... — прошептала Наташа. Голос был чужим, хриплым, будто не её.
— Слава богу, — выдохнула Надя. — Слава богу, ты очнулась. Ты меня напугала. Ты всех нас напугала.