Страница 47 из 63
Максим сидел за столом, напряженно вглядываясь в экран ноутбука, одной рукой удерживал телефон у уха, другой что-то быстро печатал. Его голос был сдержанным, усталым, чуть раздраженным:
— Да, если до четверга не подпишут, двигаем по старой схеме... Угу… Нет, только с транспортной.
Я молча подошла, положила бумаги на край стола. Он не посмотрел на меня, только пробормотал:
— Спасибо, солнце. Дай мне минутку — и я снова в твоем распоряжении.
Я села напротив, не слишком близко, не слишком далеко. Смотрела, как он работает, как сосредоточенно щурится, вслушиваясь в вопросы собеседника, как кивает, будто его могут увидеть.
И когда он, наконец, положил трубку, выдохнул, улыбнулся мне и потянулся к документам, я спокойно, даже почти доброжелательно, пододвинула вперед ту самую тонкую синюю папку.
— Максим, что это? — спросила я.
Он посмотрел на бумаги и, кажется, все понял сразу.
*Максим*
*
— Максим, что это?
Ее голос не был ни злым, ни громким. Она держалась спокойно, но от этого мне стало только хуже. Я замер. Мой взгляд скользнул к папке, к знакомым бумагам, на которых легко читались роковые слова: «Заявление о расторжении брака».
Я каждый лист, что лежал в этой папке.
Черт, да я же сам туда все это положил.
Как глупо и нелепо все получилось. Я не прятал их специально, просто забыл. Или хотел забыть.
— Лена… — я встал, шагнул ближе, и, к счастью, она не отодвинулась, даже не подалась назад, требовательно ожидая моего ответа.
Я провел рукой по затылку, глядя ей в лицо. Все, что хотел сказать, вдруг смешалось, слова стали плотной кашей. Я сглотнул.
— Я... не знал, как жить, — выдохнул я наконец, прекрасно понимая, как ничтожно звучат мои оправдания. — Тогда. Мы... отдалялись, каждый день, ты была как тень самой себя. Я не понимал, как помочь. Не знал, что делать. Ты хотела развода… И я согласился, думал, что, может, это будет лучше для тебя. Не держать, не давить, отпустить, если хочешь идти. Но после аварии… Я не стал подавать документы. Не смог просто… Я же все еще люблю тебя.
Я видел, как она вздрогнула. Как глаза затянулись слезами, вот-вот норовящими скатиться по щекам.
— Ты ведь обещал быть честным, — только и сказала она. — Ты ведь говорил, что самое ценное, что у нас есть — это наша искренность.
Я не дождался ни слез, ни крика, хотя, если честно, с ними было бы легче. Просто это ровное, тихое «обещал» разбивало мне сердце.
— Лена, послушай, я… — начал я, но она уже поднялась. Она все еще вела себя максимально сдержанно, только подбородок слегка дрожал.
— Я тебе поверила. Я себе поверила, понимаешь? Осталась здесь, в твоем доме, в твоей жизни, в твоем чертовом порядке, где я никто, где у меня нет ни прошлого, ни доказательств, ни даже имени, которое можно было бы считать настоящим, — она смотрела на меня, забираясь в самую душу, и я не мог ничем возразить. — Я… я доверилась тебе, Максим. А у нас, оказывается, было доверие в одну сторону?
Она схватила свою сумку, даже не глядя, накинула на плечи свитер и развернулась к выходу из дома. Я хотел ее остановить, но замер, как испуганный зверек, не в силах ни двинуться, ни что-либо сказать.
— Я бы поняла, если бы ты сказал это сразу в больнице. Или, когда я призналась тебе… Или хотя бы когда мы были… вместе. Но ты ждал. Молчал. Ты мне улыбался каждый день. Ты меня целовал. Ты… — голос ее сорвался, и она резко выдохнула, будто пыталась вытолкнуть из себя все эмоции. — И самое смешное, что мне даже некуда идти. Разве что просто выйти проветриться и уйти в никуда. Потому что я вся здесь. И все, что у меня было, я отдала тебе.
Она стояла уже в дверях, ладонь легла на ручку, а я все молчал.
— Я просто выйду. Мне надо подышать. Я не знаю, куда, может, даже никуда. Но не могу дышать в этом доме. Сейчас не могу.
— Лена, подожди… — шагнул я вперед, но дверь уже закрылась.
Дверь закрылась беззвучно, почти вежливо, но все равно это прозвучало сильнее любого крика. Документы лежали на столе. Я не сразу посмотрел на них. Не потому что не знал, что там — знал, конечно, а потому что теперь еще и знал, что это значит. Раньше они были просто бумагами, формальностью, каким-то странным актом отчаяния. А теперь — ножом, нависшим над нашей семейной жизнью.
Я медленно сел, машинально отодвинул чашку. Бумаги были сложены идеально ровно, как будто она не решилась их открыть. Может, надеялась, что ошиблась, что на самом деле это что-то другое. Но нет.
Я провел рукой по лицу. Горло сжало спазмом, будто я сам себе сейчас хотел сказать что-то оправдательное, объясниться, но слов не было, только страх. Она доверилась мне, отдала себя, как бы странно это ни звучало, поверила и осталась.
А я…
Я взял бумаги и, не задумываясь, порвал их пополам. Слишком ровный край скользнул по ладони, оставив едва заметную царапину.
Я порвал их еще раз. И еще. Когда все было кончено, я сидел среди бумажных клочков и не знал, куда девать руки. Я опустил их на колени, сжал пальцы, чувствуя дрожь.
Хотелось сказать что-то. Хоть что-то.
Но кому?