Страница 46 из 63
Глава 18.
* Алина *
*
Я не знала, можно ли было назвать все происходящее выздоровлением. Не знала даже, кто именно во мне выздоравливает — Лена, Алина, кто-то третий? Но жизнь точно наладилась.
Варя все еще оставалась у бабушки с дедушкой и радовалась этому пугающе искренне. Я даже забеспокоилась в какой-то момент, не предпочтет ли она знакомых родственником незнакомой маме? Но мы с Максимом каждый день говорили с ней по видеосвязи, и она всегда махала нам лапой Тоби, а потом показывала, как научила Ворона вытаскивать из ее ладошки сыр (зверей она, конечно же, потащила с собой, но, к счастью, у родителей Максима тоже был огромный частный дом и не было аллергии). Я скучала, конечно, но впервые за долгое время чувствовала себя спокойно и комфортно. Пусть Варя сейчас была и далеко, мы с ней и ее отцом стали удивительно близки.
В моем лечении мы с Максимом решили остановиться и перевести дыхание. Приостановить это безумие с больницами и, главное, с диагнозами. Иногда я чувствовала себя так, словно каждое медицинское слово забивало в меня еще один гвоздь. Я вспоминала названия возможных болезней ночью, и уже не могла выкинуть их из головы: «диссоциативное расстройство», «посттравматическая амнезия», «когнитивный сбой на фоне ЧМТ»... Звучало это все слишком серьезно и страшно.
А дома было не страшно.
Мы не отказались от лечения совсем, я все еще созванивалась с психологом, иногда ездила на сессии к психотерапевту и наблюдалась у невролога. Но потенциальную госпитализацию мы отменили, и я была благодарна нам за это решение. Потому что здесь, в нашем доме, с мятным чаем по утрам, нейтральным бурчанием навороченной стиральной машины, которую я научилась включать самостоятельно, и касаниями Максима к моей спине в ночи, мне становилось лучше.
В один из наших «отпускных» дней Максим предложил разобрать мастерскую. Последнее время я туда совсем не заходила, с больницами не оставалось сил на творчество. Впрочем, до отъезда Вари кот с собакой тоже обходили эту дверь стороной, будто за ней хранилась старая магия, покрытая пылью.
Мы открыли окна, впустили солнце, и я вдруг вдохнула свежий воздух с таким удовольствием, словно давно не дышала полной грудью.
Максим скатал ковер, вытер пыль со стеллажей, я вынимала из коробок карандаши, маркеры, баночки с краской и кисти, многие из которых успели высохнуть и покрыться трещинами. Некоторые, из них помнили старую Лену, некоторые новую меня, а некоторые — нас обеих.
Я не думала, что расстановка фломастеров по оттенкам может приносить столько покоя. Когда полы были вымыты, стол задвинут под окно, коробки рассортированы и даже самый старый акварельный набор с облупившейся крышкой занял свое место на полке, я села, с наслаждением рассматривая белые холсты и идеальный, структурированный беспорядок среди моих инструментов.
Максим посмотрел на меня так, будто боялся дышать, чтобы не спугнуть возможное вдохновение.
Уже заканчивая с уборкой, собирая тряпки в таз и смахивая с пола последние следы пыли, я заметила в дальнем ящике небольшую стопку — пара старых ежедневников. Обложки были мягкие, потертые, края страниц загнуты, кое-где виднелись следы клея, отпечатки пальцев в краске и кусочки скотча.
Позже, уже в саду или в ближайшем парке, на лавочке под кустом сирени я обязательно их прочту или хотя бы полистаю. Но даже сейчас, на ходу, я не удержалась и раскрыла первый попавшийся.
На обложке красовалась наклейка с цитатой из Моне, выцветшая настолько, что можно было различить только «…просто хочу передать то, как это ощущается». Внутри — плотная бумага, исписанная тонким аккуратным почерком. Где-то между датами были зарисовки: макушка Вари, уткнувшейся в мамину кофту, скетчи цветущих деревьев, женские силуэты, контурные руки. Где-то между рисунками — кусочки вырезок из журналов, открытки, перья, сухие лепестки.
Настоящие дневники художницы.
Я перелистнула пару страниц, закрыла. Стало странно тревожно и тепло. Я не раздумывала долго и засунула блокноты в сумку между кошельком и влажными салфетками, будто крала у кого-то очень важные, сокровенные мысли. У самой себя.
Я как раз вымыла руки и вернулась на кухню, когда Максим с телефоном, прижатыми к уху, прошептал в мою сторону:
— Лен, можешь, пожалуйста, глянуть документы в кабинете? Там будет договор аренды и еще бумаги по поставке, я их в прошлый раз туда убирал… Ящик рядом с принтером или где-то в шкафчике, не помню точно. Посмотришь?
Он говорил спокойно, между делом, уже возвращаясь к ноутбуку, продолжая вникать в разговор по телефону. Я машинально кивнула, как на просьбу достать чай с верхней полки, и пошла наверх.
Кабинет встретил меня идеальным порядком. Все было на своих местах: стол, кресло, торшер, аккуратно сложенные папки с документами и ежедневник с важными записями. Я подошла к шкафу, открыла дверцу, провела пальцами по папкам. Никаких подписей, облегчающих поиск, на них не было. Потянула одну, глянула на заголовок документа — не то. Вторая снова мимо. Третья наконец нужная: «Поставка Китай», и где-то за таблицами с зашифрованными цифровыми кодам товарами прятался нужный договор аренды.
Но рядом с этими документами, чуть дальше, виднелась еще одна папка, тоньше, темно-синяя, без маркировки. Я подтянула ее к себе, и она выскользнула легко, будто ждала, чтобы ее нашли.
Документы на развод, без подписи, но с узнаваемой фамилией и именами. Договор о совместной опеке над Варей, соглашение о разделе имущества…
Я почувствовала, как у меня в кулаки сжались ладони. Сердце рухнуло вниз, будто кто-то разжал руку и бросил его с высоты, и теперь оно падало, ударяясь обо все ребра по пути.
Максим внизу все еще говорил по телефону. Я слышала звук его ровного, спокойного голос. Но он собирался подать на развод. Или уже успел. Когда он сделал это? До аварии или после? Из-за нее? Из-за прошлой Лены или из-за меня?
Я стояла посреди кабинета, сжимая в пальцах эти несколько листов, как будто от них зависела вся моя жизнь. И не знала, положить их обратно или спуститься вниз вместе с документами. Спросить или молчать. Принять как данность или побороться…
Я спустилась медленно, будто каждая ступень несла меня все ближе к чему-то, чего не хотелось касаться. Бумаги — те, что он просил, — сжала в руке так, что пальцы побелели. Другие, с разводом, держала в другой руке, как бы между прочим.