Страница 65 из 76
И тут я начинаю понимать. Аруш видит, что я думаю о том же, что и он. В один голос мы говорим:
– А что, если они едят стихи?
И, надо сказать, наш план выстраивается сам по себе, кирпичик за кирпичиком, и неправильные слова подсказывают нам, какое стихотворение какому рту подходит.
– Да! – восклицает Аруш, подпрыгивая на месте от радости.
Я скорее снимаю сумку с плеч и достаю блокнот с подсолнухами. Как много слов он хранит! Некоторые слова, возможно, однажды смогут вылиться во что-то стоящее. Некоторым никогда не будет суждено попасть кому-то на глаза.
Я открываю блокнот на стихотворении со словом «крепись». Мои пальцы сжимают верхнюю часть страницы, собираясь вырвать её, но я не решаюсь. Неужели я действительно хочу порвать свой блокнот?
Аруш догадывается, о чём я думаю.
– Послушай, – говорит он. – Прости меня, я и сам понимаю, что всё это полный отстой. Но помни, что у тебя впереди ещё куча стихов. – И он слегка похлопывает меня по макушке.
Я невольно улыбаюсь.
– Спасибо.
Стоит ли пожертвовать своими стихами ради того, чтобы продолжить эту борьбу и вернуть моих родителей? Я знаю ответ и, ни на секунду не задумываясь, одним быстрым движением вырываю страницу.
На этот раз, когда я подношу страницу ко рту с брекетами, губы размыкаются, и рот распахивается широко-широко. Это такое личное дело – вот так изливать кому-то свои чувства в стихах. Даже более личное, чем пойти на съедение в эти голодные рты. Но, как сказал Аруш, у меня впереди ещё полно стихов. В отличие от крови, думаю я, стихи не убавляются, когда ты расстаёшься с ними. Вернее, они даже не покидают тебя. Поэзия всегда будет с нами. Может быть, если мы переживём всё это, я напишу об этом стихотворение.
И я протягиваю листок с моими строчками. Рот хватает бумагу зубами и тщательно пережёвывает её, как кролик, жующий капустный лист. Затем губы поджимаются и втягиваются обратно в стену, пока внезапно рот с брекетами не исчезает, оставляя лишь пустое место на голом цементе.
– Неплохо, – говорит Аруш.
Во мне как будто переключили рычаг скорости. Теперь нужно спешить. Когда мы поняли, как выбраться из этой ужасной комнаты, я хочу покончить с этим как можно быстрее. Если мы сможем очистить стену от ртов, то окажемся на шаг ближе к выходу из лабиринта Творца Страха. На шаг ближе к маме и папе.
Я вырываю из своего блокнота два стихотворения, которые кажутся мне наименее позорными.
– Вот, – говорю я, поспешно протягивая их Арушу. – Посмотри здесь.
Аруш кивает и берёт страницы. Я вырываю пару листков с теми стихами, которые лучше никому не видеть. Я перевожу взгляд со страницы на страницу, со страницы на страницу, пытаясь найти совпадение.
– Я знаю, что сейчас не самое подходящее время, – говорит Аруш, просматривая мои страницы. – Но ты действительно молодец.
Я опускаю взгляд на обложку своего блокнота с подсолнухами.
– Спасибо, – отвечаю я. – Продолжай искать.
Следующие пару минут мы работаем в тишине. Немного погодя начинаем втягиваться в процесс и вскоре замечаем подходящие слова.
– Нашёл! – восклицает Аруш. Он поднимает одну из страниц, сравнивая строчки на бумаге с надписью на стене слева. – Здесь написано «лиловый», а у тебя – «оранжевый».
Он поворачивается к стене ртов и подходит к губам, накрашенным ярко-оранжевым блеском. Рот широко открывается, съедает страницу, а затем тоже сжимается и исчезает в стене.
Мы находим всё больше совпадений.
В строчках нам встречаются слова «сморщенный» и «готический». «Пухлый» – для самых полных губ, «печальный» – для рта с понуро опущенными уголками. Поиски отнимают у нас тонну времени и усилий, и когда сил уже почти не остаётся, мы пытаемся вложить чистый лист в один из ртов, просто чтобы проверить, что из этого выйдет. Он жадно прожевывает бумагу, но остаётся на месте. Рты растворятся в стене, только если мы подберём для них подходящее стихотворение. Похоже, нет лёгкого пути, чтобы выбраться из этой комнаты.
В конце концов ртов остаётся совсем немного. Мы соотносим слово «тесный» со ртом с плотно стиснутыми зубами, а «остаётся» – со ртом с чем-то зелёным между зубов, вроде шпината. Каждый раз, когда рты сжимаются и исчезают в стене, я чувствую, как у меня сводит живот.
И вот прямо в центре стены остаётся только один рот – крошечный ротик младенца.
– Какие слова мы ещё не использовали? – спрашиваю я, оглядываясь по сторонам.
– Думаю, вот эти. Я пытался следить. – Аруш показывает на какие-то каракули возле плинтуса. Я вчитываюсь в строчки и, когда понимаю, что это за слова, не могу удержаться от смеха.
– Божечки! – восклицаю я. – Это же моё самое первое стихотворение! Я написала его давным-давно. До того как… до того как стала бояться показывать людям свои работы. Конечно, его нет в моём блокноте, но я его помню.
Я снова смотрю на слова. В стихотворении не хватает последней строчки. Поэтому я открываю чистый лист у себя в блокноте. Я записываю стихотворение по памяти… «Розы не алы. Цвет фиалок не синий». Затем я дописываю последнюю пропущенную строчку.
Моё сердце наполняется нежностью, когда я смотрю на свои первые скромные и слишком старательные попытки написать стихи. Это стихотворение долгие годы висело на холодильнике в бабушкином доме.
Вот так. Мама и папа, я иду к вам. Я осторожно подношу страницу к детским губам. Как и другие, этот рот съедает стихотворение без остатка. Но на этот раз, вместо того чтобы исчезнуть, рот начинает медленно увеличиваться. Он растёт и открывается, открывается и растёт, пока нижняя губа не достаёт до пола. Горло поднимается всё выше и выше, пока пищевод не становится похож на тёмный сырой коридор.
Вскоре распахнутый рот становится настолько широким, что в него можно войти.
Мой первый стих
Розы не алы.
Цвет фиалок не синий.
В них миллионы оттенков,
Как в небесной дали.
Лица подсолнухов
Всюду желтеют,
Лилии танцуют,
Куда ни взгляни.
Все ноги в земле,
Но ты будешь рад,
Когда заглянешь
В мой дивный сад.