Страница 33 из 45
Глава 22. На грани
Дни слились в один бесконечный, душный, полубредовый сон. Амелия больше не вставала с постели. У нее не было сил даже на то, чтобы дойти до ванной, — Ян носил ее на руках, и она чувствовала себя тряпичной куклой в его объятиях - тяжелой от бремени и безвольной. Живот рос, а она сама таяла, как свеча, — медленно, неумолимо, день за днем.
Ян делал все, что мог, чтобы она выжила. Заваривал драконьи травы — горькие, пахнущие полынью и чем-то древним, — и поил ее с ложечки, заботливо придерживая голову. Готовил легкие бульоны, которые она не могла проглотить.
Он сидел рядом, держал за руку, что-то рассказывал — она уже не разбирала слов. Его голос был просто фоном, далеким, как шум моря в раковине. Иногда он читал ей стихи — немецких поэтов, которых она так любила. Рильке, Гейне, Гёте. Иногда она узнавала строчки и пыталась улыбнуться. Чаще — просто лежала с закрытыми глазами, и по ее впалым щекам текли слезы.
— Ты справишься, — говорил он. — Ты сильная. Ты справишься.
Но она видела его глаза. Видела, как в них разрастается ужас. Он, древний дракон, проживший много человеческих жизней, не мог скрыть страх. Страх за нее. За их ребенка. За будущее, которое с каждым днем становилось все призрачнее.
Однажды вечером — или утром, она уже не различала время суток, — Амелия открыла глаза и вдруг увидела все с пугающей ясностью. Комнату, залитую закатным светом. Белые занавески, которые она выбирала когда-то для их спальни. Яна, сидящего у изголовья. Его лицо — осунувшееся, заросшее многодневной щетиной, с темными кругами под глазами. Таким она его еще не видела.
— Ян, — позвала она, и голос ее прозвучал неожиданно твердо.
Он вздрогнул, поднял голову.
— Я здесь. Я рядом.
— Я хочу, чтобы ты знал, — сказала она. — На всякий случай. Если я не выживу… Ты должен позаботиться о нем. О нашем сыне. Я знаю, это будет мальчик. Я чувствую. Ты должен вырастить его. Ты должен рассказать ему обо мне. О том, что я его любила. Еще до того, как увидела. До того, как он родился. Обещай мне.
— Амелия, прошу, не говори так.
— Обещай! — настаивала она.
Он зажмурился. На его скулах заходили желваки. Когда он снова открыл глаза, в них стояла такая мука, что ей стало больно — за него, не за себя.
— Обещаю, — сказал он глухо. — Но ты не умрешь. Слышишь? Я не позволю.
— Ты не можешь остановить то, что невозможно остановить. — Амелия слабо улыбнулась.
— Могу. Я дракон. Я древнее смерти. Я не отдам тебя ей. Вцеплюсь и буду держать. Никто у меня не заберет тебя.
Она не ответила. Просто закрыла глаза и провалилась в темноту.
И вот, как-то утром началась боль.
Она была чудовищной — не похожей ни на что, что Амелия испытывала раньше. Она разрывала ее изнутри, скручивала, ломала, выворачивала наизнанку. Не в силах терпеть, Амелия закричала — и крик этот разорвал тишину квартиры, заметался под высокими потолками, эхом отразился от стен.
Ян тут же забежал в спальню.
— Началось, — сказал он, и голос его был спокойным, хотя руки дрожали. — Держись за меня. Держись.
Она вцепилась в его плечи. Боль накатывала волнами — то отпускала на некоторое время, то снова обрушивалась с утроенной силой. Она кричала, плакала, молила, чтобы это прекратилось. Ян говорил с ней — тихо, настойчиво, — но она не слышала слов. Она существовала только в этой боли.
Это продолжалось бесконечно долго. Часы, быть может, дни. В какой-то момент Амелии показалось, что она умирает. Что тело ее растворяется, что сознание уплывает куда-то вверх, к потолку, к закатному небу за окном.
А потом раздался крик.
Не ее. Другой. Тонкий, звонкий, требовательный. Крик новорожденного, который впервые вдохнул воздух этого мира.
— Сын, — выдохнул Ян. — У нас родился сын. Наследник… Дракон…
Амелия открыла глаза.
Она лежала в измятой, мокрой от пота и крови постели и смотрела, как ее муж держит на руках их ребенка. Маленького, красного, сморщенного — и самого прекрасного из всех, кого она когда-либо видела. У него были темные волосики — совсем как у отца. И темные глаза — совсем как у отца. И он кричал так громко, так яростно, так жадно, что Амелия засмеялась — тихо, слабо, сквозь слезы.
— Здравствуй, малыш! — прошептала она.
Ян поднял глаза на нее. Он смотрел на сына с таким обожанием, с таким благоговением, какого она никогда не видела на его лице. Дракон, древний, могучий, бессмертный, — и вот он стоит, прижимая к груди крошечного младенца, и в его глазах слезы. Настоящие, человеческие, горячие слезы.
— Он прекрасен, — сказал Ян. — Он совершенен. Спасибо тебе. Спасибо.
Амелия хотела ответить. Хотела протянуть руку и коснуться малыша. Но тело больше не слушалось. Холод пополз от кончиков пальцев вверх, к запястьям, к локтям, к сердцу. Комната поплыла перед глазами. Последние жизненные силы утекали из ее тела, как вода в песок.
— Я люблю вас, — прошептала она, глядя на них обоих — мужа и сына. — Я так сильно вас люблю.
И закрыла глаза.
Ян поднял голову. Увидел ее лицо — белое, как простыни, на которых она лежала. Ее грудь больше не вздымалась. Ресницы не дрожали. Тишина повисла в комнате — глубокая, и страшная.
— Амелия? — позвал он.
Нет ответа.
— Амелия!
Он положил ребенка в колыбель, которую приготовил еще несколько недель назад, и бросился к ней. Схватил за плечи. Прижал к себе. Закричал — не человеческим, а драконьим голосом, тем самым, что разносятся на много миль окрест. В его крике была такая боль, что задрожали стекла в окнах. Такая боль, что птицы на набережной взмыли в небо. Такая боль, какой мир не слышал уже много веков.
— Не уходи. Пожалуйста. Не уходи.
Он держал ее на руках — бездыханную, и теперь легкую, как перышко, — и плакал. Впервые за много столетий дракон плакал. И эти слезы падали на ее лицо, и в свете заходящего солнца они казались каплями жидкого золота…