Страница 11 из 45
Глава 8. Инициация
Есть вещи, которые невозможно описать словами, — и именно поэтому о них пишут книги. Тысячи книг. Тысячи лет. Тысячи авторов бьются над одной и той же задачей: поймать любовь за хвост, препарировать, разложить на составляющие. А она ускользает. Любовь — не сумма компонентов. Не формула. Не сюжет. Это стихия. Она приходит не тогда, когда ты готов, а тогда, когда ей вздумается. И ломает все твои планы, все твои защиты, все твои представления о себе.
Амелия думала об этом, стоя у окна и глядя, как вечернее солнце золотит крыши соседних домов. Через час придет он. Через час начнется то, чего она никогда не знала. И сегодня ее жизнь разделится на «до» и «после».
Любовь. Она впустила ее в себя — и та заполнила все пустоты, все трещины, все полости, о существовании которых Амелия даже не подозревала. Оказывается, она была не цельной, а полой. Оказывается, она ждала его всю жизнь — просто не знала об этом. Каждая прочитанная книга, каждое выученное стихотворение, каждая бессонная ночь с томиком в руках — все это было подготовкой к нему. К Яну. К человеку, который вошел в ее жизнь и переписал ее заново.
Звонок в дверь раздался ровно в восемь.
Она открыла — и на мгновение замерла. Он стоял на пороге с букетом белых тюльпанов и смотрел на нее так, будто видел впервые. На ней было легкое платье — простое, но женственное, купленное сегодня в магазине вместе с тем, что скрывалось под ним. Волосы распущены. Никаких очков, никакой косметики. Только она. Настоящая.
— Ты прекрасна, — сказал он.
И переступил порог.
Они почти не говорили. Слова в этот вечер казались лишними, ненужными. Она поставил цветы в вазу и зажгла свечи — единственный источник света, отбросивший на стены дрожащие золотые тени. Ян подошел к ней медленно, давая время передумать, отступить, испугаться. Но она не боялась. Она ждала.
Первый поцелуй в этот вечер был нежным — медленным, вопросительным. Его губы едва касались ее губ, и от этой невесомости кружилась голова. А потом он стал глубже, и с каждым мгновением в нем нарастала та самая страсть, которую они оба сдерживали слишком долго.
Он подхватил ее на руки — легко, будто она ничего не весила. Пронес через коридор в спальню. Опустил на кровать. Свечи остались в гостиной, и в спальне было темно — только рассеянный золотистый свет из дверного проема мягко очерчивал контуры их тел.
— Я боюсь сделать тебе больно, — прошептал он, нависая над ней.
— Я не боюсь, — ответила она.
И это было правдой.
Он раздевал ее медленно, словно разворачивал драгоценный подарок. Каждое прикосновение отзывалось в ней электрическим разрядом — плечи, ключицы, грудь вздрагивали. Его губы следовали за пальцами, прокладывая дорожку из поцелуев. Она выгибалась навстречу, не узнавая собственного тела — оно вдруг стало живым, отзывчивым, поющим. Он что-то шептал по-немецки — она не разбирала слов, но интонация была такой, что сердце сжималось от трепета, а между ног текла влага - ее горячий сок.
Когда он вошел в нее, она вскрикнула. Боль была острой и короткой, как укол иглы. На глазах выступили слезы. Ян замер, давая ей привыкнуть, и его глаза были полны такой тревоги, такой заботы, что она улыбнулась сквозь слезы и сама притянула его к себе.
— Все хорошо, — прошептала она. — Все хорошо.
А потом боль ушла.
И пришло что-то совсем иное.
Она не знала, что тело способно на такое. Ритм, дыхание, движение — все слилось в единый поток. Она чувствовала себя рекой, прорвавшей плотину. Он вел ее за собой, и она шла, доверяясь полностью, без остатка. Его руки сжимали ее бедра, ее ногти царапали его спину, и в какой-то момент она перестала понимать, где заканчивается она и начинается он.
Мир сузился до одной точки. До одной вспышки. До одного содрогания, которое прошло сквозь них обоих одновременно. Он рухнул рядом с ней, тяжело дыша, и в наступившей тишине было слышно только два сердца — и ее, и его.
Она лежала, глядя в потолок, и тело пело. Каждая клеточка вибрировала от новизны ощущений. Он обнимал ее, перебирая пряди ее волос, и его дыхание постепенно выравнивалось. Амелия почувствовала себя женщиной - наполненной. Завершенной. Живой.
А потом пришло это чувство.
Страх.
Сначала — просто холодок в груди. Едва заметный, как сквозняк. Она отмахнулась. Но холодок рос, ширился, расползался ледяными щупальцами по всему телу. Страх. Самый настоящий, животный, иррациональный страх.
Она резко села на кровати, прижимая простыню к груди.
— Что случилось? — Ян поднялся следом, положил руку ей на плечо.
Она не ответила. Смотрела в темноту и чувствовала, как по позвоночнику бегут мурашки. Страх был беспредметным, необъяснимым — и от этого еще более жутким. Ей вдруг показалось, что в темном углу что-то шевелится. Что в квартире они не одни. Что за ними наблюдают.
— Амелия, — голос Яна был встревоженным. — Что с тобой? Я сделал тебе больно?
— Нет, — выдохнула она. — Нет, дело не в этом. Просто… мне вдруг стало очень страшно. Не знаю почему.
Она не могла объяснить. Как рассказать о том, чего сама не понимаешь? О холодной, липкой волне ужаса, которая накрыла ее в самый счастливый момент жизни? О тени в углу, которой, возможно, и не было вовсе? О внезапном, пронзительном ощущении, что случилось что-то непоправимое — не с ней, не с ними, а где-то там, за пределами видимого мира?
Ян притянул ее к себе и крепко обнял. Прижал к груди, укутал одеялом. От него исходило тепло — живое, человеческое, успокаивающее. Она прижалась к нему всем телом, пытаясь согреться, пытаясь прогнать этот непонятный страх, и постепенно волна отступила.
Но осадок остался.
Где-то там, на самой границе сознания, поселилось ощущение, что эта ночь что-то разбудила.
Но Яну она этого не сказала. Просто закрыла глаза и притворилась спящей, слушая ровный стук его сердца.