Кавитри

– Простите, сааб-джи. Я буду сидеть спокойно.

Художник еще долго ругался и плевался, а Кави, заламывая руки, бормотала извинения. Наконец он вернулся за мольберт, бурча что-то о немытой красноглазой твари и о том, как вернется домой и выльет на себя целых три ведра воды. Нет, четыре!

Кави тоже проворчала что-то под нос и скрестила руки на груди, засунув ладони под мышки.

Больше за время сеанса ничего не случилось. Когда художники закончили, к Кави подошел один из слуг и бросил ей в раскрытые ладони несколько монет.

Четыре райяля. Кокон тупого безразличия, в который она так старательно пряталась, рассеялся без следа. Из глаз хлынули слезы.

Я смогу поесть!

Она вскинула ладонь тыльной стороной ко лбу и так сидела какое-то время. Остальные попрошайки злобно пялились на нее.

Когда сахибы отвернулись, Кави со стоном поднялась на ноги. Колени дрожали, мышцы ныли. Боль в спине нарастала.

На всякий случай она пересчитала монеты снова. Три сразу отложила – надо заново купить соли и риса. Вытерла с подбородка слюну, посмотрела по сторонам и, перейдя дорогу, подошла к торговцу.

Сунула ему под нос монету с чеканным профилем Шри Голмади, давно покойного вождя борьбы за независимость. Ни о ком другом в Раайе не рассказывали столько небылиц.

– Сколько дадите?

Торговец внимательно осмотрел монету, а руки его продолжали жить своей жизнью – вертеть початки и обмахивать угли веером.

– Две штуки. Одну, если хочешь двойную порцию чили.

– Дайте две. Одну с двойным чили. Ну пожалуйста.

Торговец возвел глаза к небу, но все же нехотя кивнул.

Если от еды не прошибает пот, значит, повар пожадничал со специями – вроде бы так говорят? Но этот торговец с чили точно не жадничал. Кави вгрызалась в початок, хотя губы жгло, как огнем, а по вискам текли струйки пота.

Второй ела уже медленнее – растягивала удовольствие. Наслаждалась ароматом и вкусом, сладким хрустом зерен, жгучей остротой чили, заставлявшей откусывать еще и еще.

На той стороне улицы слуги складывали шатер. Художники, натурщики и сахибы давно ушли… и тут Кави застыла, не донеся початок до рта.

Ушли, да не все. Тот сахиб, с тростью, все еще стоял на прежнем месте и все так же внимательно, пристально глядел на нее.

Она встретила его взгляд. Проглотила то, что было во рту, и откусила еще.

Сахиб почему-то счел это знаком. Побледнел, морщинистая рука на оголовье трости задрожала. Металлический кончик застучал по асфальту: старик двинулся через улицу.

Кави нахмурилась, жуя кукурузу. Он что, видел ее раньше? Может, это какой-то пассажир, которому она несла багаж?

Сахиб сделал еще шаг, нетвердый, неуверенный. И вдруг его трость кончиком угодила в узкую, еле заметную трещину в асфальте. Кави с ужасом, но завороженно глядела, как сахиб теряет равновесие.

Позолоченная трость отлетела в сторону. Старик покачнулся и с громким «о-ох» рухнул лицом прямо на асфальт.

А из-за угла вывернула паровая рикша, стала набирать скорость. Кави заметила: водитель толком не глядел на дорогу, пытаясь угомонить компанию школьников, как-то втиснувшихся на заднее сиденье. Один мальчишка вот-вот мог вылететь наружу головой вперед. Отвлекшись на них, водитель не увидел, как сахиб упал. И понятия не имел, что беспомощного старика сейчас переедут все три колеса его рикши, раздавит весом полудюжины беснующихся оболтусов.

Кави бездумно откусила от початка еще, не в силах отвести глаз. Еще несколько секунд, и сахиб-с-тростью станет сахибом-под-колесами. Где-то в темных уголках души плеснуло злорадство. Но уж больно несчастным он выглядел для человека, у которого такая щегольская одежда и начищенные до блеска туфли. По правде говоря, чем ближе она подходила, тем печальнее становилось его лицо. Ближе… Какого хрена она творит?!

Ноги предательски вынесли ее почти на середину улицы.

Старик даже не понял, что случилось, и только размазывал кровь из разбитого носа. А рикша, шипя и плюясь, все так же мчалась прямо на него.

Ужас ледяными щупальцами оплел голову Кави, не давая шевельнуться.

Решайся. Щупальца сжались. Ну же.

Зрачки расширились.

Дыхание застыло в горле.

Если она не станет вмешиваться, отойдет в безопасное место и бросит этого человека в беде, тогда семя ненависти прорастет-таки в ее душе. И душа треснет, как вот этот асфальт. Трещина будет расти, и на одной стороне останется прежняя Кави, безвозвратно потерявшаяся. Та, что верила в добро и всегда готова была помочь. А на другой стороне будет озлобленная и жестокая тварь, в которую она уже превращается.

Кави сунула недоеденный початок в карман. Если она сейчас погибнет, то в следующей жизни найдет этого бенчода[9] и сама переедет его на телеге!

Она рванулась к старику, ухватила его за руку. И охнула: нога, поехав, застряла в той же трещине, что и трость сахиба. Громко хрустнуло, резкая боль ослепила, словно вспышка, от адреналина захватило дух. Нога от ступни до лодыжки онемела.

Сахиб потрясенно таращился на нее снизу вверх.

Зарычав от бессильной ярости, Кави бросила его руку и схватила за шиворот. Опираясь на застрявшую ногу, развернулась на месте и, крякнув, выпихнула старика на обочину.

Рикша с визгливым скрипом неслась на нее. Водитель заметил, вывернул руль, ударил по тормозам. Непристегнутый школьник полетел-таки вперед и врезался в затылок водителю. Того швырнуло лицом на руль, в центр которого был вставлен острый рог.

Кави наконец выдернула ногу из трещины, еле удержав равновесие. И, раскрыв рот и выпучив глаза, глядела, как машина кренится, потом выравнивается. Как летит и на всем ходу врезается боковым зеркалом ей в…