Кавитри

Глава 4

Все запасы исчезли. И форма носильщика, и матрас, и посуда, и старенькое ведро, и даже куча обносков – все пропало.

Осталась только пачка книг, которые она сама украла или достала другими, столь же «честными» путями. Кави уже несколько часов сидела в углу и тупо пялилась на их истертые корешки.

«Рааянская речь» стянута из сумки у зазевавшейся школьницы десять лет назад. «Числа и основы арифметики» – у той же школьницы месяц спустя. Досконально изучив эти две книги, Кави пробралась в школу, переодевшись уборщицей, и раздобыла остальное: «Современную рааянскую историю», «Флору и фауну субконтинента», «Начальный курс обществознания». На самом верху стопки лежал учебник «О Магах, Мааине и Джиннах», с пожелтевшими, зачитанными страницами.

Кави не читала новых книг уже несколько месяцев. С тех самых пор как вышел на пенсию библиотекарь, бравший их на имя и по поручению Зофана.

Может быть, продать? Сколько они стоят? Полрайяля? И того, наверное, не будет. Они старые, на замызганных рваных страницах уже и букв местами не разобрать. Может, поэтому их и не тронули.

Кави вздохнула. Ей все равно было бы жалко расставаться с этими книгами. Они почему-то дарили ей чувство покоя. Словно молчаливые, но верные друзья, которые каждый вечер терпеливо ждали ее домой.

Подбери нюни, словно услышала она голос отца. Эти страницы тебя не прокормят, а слова, что на них написаны, не защитят. Так чего страдать?

Замолкни, аппа.

Усталость, которую Кави сдерживала лишь силой воли, вдруг накатила мощной волной. Веки отяжелели, голова безвольно опустилась. Все как будто потеряло смысл. Вся жизнь показалась бесконечным круговоротом неудач, боли и отчаяния. Стоило каждый раз подниматься и начинать все сначала, чтобы потом снова упасть.

Кави со стоном потерла глаза. Нет, могло быть и хуже. Гораздо хуже – вон сколько примеров вокруг. Например, ее соседка, женщина из племени гашани, родила здорового мальчика, но сама чуть не истекла кровью и впала в беспамятство. Застряла в кошмарном сне, от которого уже никогда не очнется. А другому соседу, пристрастившемуся к агоме, с пятого раза наконец удалось спалить себя и всю семью в собственной халупе. А еще неподалеку жил чистильщик сточных канав, который пришел однажды домой пьяный и одним ударом кулака убил четырехлетнего сына…

А уж Хайбо…

И она еще жалуется на жизнь? Пфф, да по сравнению с этим ее проблемы – сущая ерунда.

Но дальше-то как быть?

Чтобы хоть что-то положить в желудок, пустой, как пересохший колодец, нужны были деньги. Но на вокзал сегодня нельзя. Смотрителю Муту хватит одного взгляда, чтобы тотчас же ее выставить. А в трущобах Бохана есть всего один способ быстро заработать. То есть один, который ей подходит. Попрошайкой она уже была и никогда больше не будет. Была и воровкой, но это тоже в прошлом. В банду вступать не собирается, торговать собой – тоже…

Да и вряд ли кто-то польстится. Тетушка-джи доходчиво это объяснила, когда Кави работала уборщицей в ее борделе на побережье. Значит, остаются только сахибы и их наемные художники.

В том, что она собиралась сделать, не было ничего зазорного – по ее мнению. Отец, если б узнал, конечно, отлупил бы ее до синяков. Аппа гордился своим происхождением и великим прошлым своего народа. А Кави, напротив, вовсе не гордилась.

Сунув ноги в сандалии, она поковыляла к выходу. Один пинок, и доска, заменяющая дверь, рухнула на землю.

Впереди рядами тянулись приземистые хижины с соломенными крышами и палатки из грязно-бежевой холстины. Запах свежесваренного риса мешался с вонью помоев в канавах. Едва эта смесь достигла ноздрей Кави, желудок тут же отреагировал громким унылым бурчанием – так публика взрывается аплодисментами после удачного представления.

Кави шагнула через порог, и ее качнуло: голодная тошнота нахлынула с новой силой. Чуть постояв, чтобы отдышаться, она, прихрамывая, двинулась вперед, мимо бесконечных канав и куч гниющего мусора. И с каждым шагом отбрасывала лишние чувства, как дерево – сухие листья осенью. Проще всего было отринуть гордость – такую хрупкую, с таким трудом доставшуюся. Стыд, никчемный и бессмысленный, она отбросила у ближайшего колодца. Жалость к себе оставила возле прачечной-дхоби. По одному избавилась от всех чувств, оставив только то, что они захотят увидеть. И что ей самой понадобится для выживания. Смирение и покорность.

Но осталось кое-что еще, и это нельзя было отбросить: пламя ярости, тугим комком угнездившееся в груди. От него Кави не могла отказаться. Не могла отринуть неистовство берсерка, то самое, которое чуть не уничтожило народ тэму задолго до ее рождения. Могла только сдерживать эту ярость, прятать от посторонних глаз.

Когда она добралась до улицы, отделявшей город от трущоб, нищие уже выползли и расположились в ряд на обочине, репетируя жалостливые позы. Кто-то лежал лицом в луже. Кто-то, плача, показывал дыры в своих дхоти. Кто-то заламывал руки и, рыдая, сетовал на горькую судьбу, посланную Богами.

Кави присела на корточки возле особенно вонючего и оборванного попрошайки, приветливо кивнула, когда он ее заметил.

– Отлично выглядите, уважаемый.

Нищий усмехнулся и поковырял в носу.

По улице туда-сюда сновали паровые рикши, непрестанно сигналя. Стадо буйволов наслаждалось отдыхом, пока погонщики сидели и курили крепкие папиросы, выдыхая облачка синеватого дыма.

Кави оглядела раны, осторожно потыкала пальцем пару только что проявившихся синяков. И сидела, мечтая о тени, прохладных напитках и самосе, пока, словно соткавшись из тяжелого душного марева, не появились сахибы со своими свитами.

Одетые в форму слуги расчистили место на той стороне дороги, где сидела Кави. И теперь суетились, устанавливая шатер, дабы защитить господ от солнца. Неподалеку столпились художники, держа под мышками холсты и сложенные мольберты.

Без конца кланяясь и почесываясь, нищие расположились на пятачках погрязнее и скорчили самые жалостливые гримасы. И слуги двинулись вдоль их ряда, придирчиво оценивая и выбирая. Тех, кто им не нравился, отсылали прочь взмахом руки.

Кави встала, выпрямила спину и двинулась в начало ряда.

– А ну назад, сучка! – заорал какой-то попрошайка, хватая ее за руку и обдавая зловонным дыханием.

Кави глянула на грязные пальцы, стиснувшие запястье, потом повернула к нему голову и подняла тяжелые веки.

– Чего? Или ты блатная? А, проклятье! – охнул он, глянув ей в глаза. И тут же отпустил, зашипев, как от боли.