Штормбрейкер

Я встречаюсь с ним взглядом и слегка улыбаюсь, прежде чем оценить свою работу. Не думаю, что получилось очень красиво, но, по крайней мере, рана стягивается. Тем не менее, ему явно больно, и мне нужно отвлечь его.

— Знаешь, — говорю я, продолжая работать, — теперь, когда я буду жить в Пустошах, у меня есть кое-какие требования.

— Да неужели? — спрашивает он. — И какие же?

— Я не буду спать в грязи. И не собираюсь обходиться без ванны дольше одного дня.

Он морщится, когда я снова протыкаю кожу иглой.

— Звучит разумно.

— И я хочу, чтобы ужин подавали на настоящих тарелках с серебряными приборами. И хрустальные бокалы тоже.

— Я и не ожидал меньшего.

— Новая одежда. Большой гардероб. Еженедельные визиты к парикмахеру.

Он стонет, делает глубокий вдох.

— Всё, что пожелаете, Ваше Высочество.

Наконец я заканчиваю, завязывая узелок. Затем закрываю рану свежей повязкой. Рук раскраснелся, его кожа горячая. Я шепчу проклятие, надеясь, что инфекция не успела начаться.

Я нахожу обезболивающее и заставляю его принять двойную дозу, пока его глаза медленно закрываются.

— Небеса, я чувствую себя как дерьмо, — говорит он хриплым голосом.

— Ты, черт возьми, не умрешь у меня, ты слышишь? — говорю я. — Ты должен мне ответы, и так легко ты не отделаешься.

— Черт, с этим влюбленным мальчишкой ты никогда так не разговаривала. Разве человек не может умереть спокойно?

Он прав. Я ведь никогда по-настоящему не сопротивлялась Ноксу, не так ли? Я усвоила урок отца — никогда не сопротивляться — и несла этот груз до самого этого момента.

В голове словно зажигается яркий, чистый свет.

— Нокс никогда не стоил того, чтобы за него бороться, — говорю я, и Рук поворачивает голову, моргая. Он протягивает руку и берет меня за ладонь.

— Спасибо, что зашила меня.

— Обращайся, — отвечаю я.

— И я не умру. Ни за что на свете я не позволю этому придурку меня уложить.

Я фыркаю, не сдержав смеха, и на его бледном лице появляется слабая улыбка.

— Хотя не думаю, что смогу сейчас встать.

— Тебе нужно отдохнуть. — Я оглядываюсь вокруг: ничего, кроме редких деревьев и мертвой травы. — Мы здесь в безопасности?

— Вероятно, какое-то время — да.

Я киваю и убираю аптечку, прежде чем найти в сумках крекеры и воду. Я делюсь с Руком, и мне кажется, что он выглядит немного лучше, несмотря на дилетантские швы, которые я наложила. Это первый раз с тех пор, как я увидела кровь на его рубашке, когда я наконец позволяю себе просто выдохнуть.

— Приляг со мной, — говорит он, приподнимая руку. — Ты, должно быть, замерзла.

Я пододвигаюсь к нему и кладу голову на плечо, а он прижимает меня к себе со стороны, свободной от ран. Он утыкается носом в мои волосы и делает глубокий вдох.

— Не верится, что мы через всё это прошли, — говорю я. — Почему ты вынес меня оттуда? Ты ведь мог просто оставить меня там.

Он фыркает.

— Я бы никогда тебя не оставил.

— Но я — сплошные неприятности.

Я чувствую, как его грудь вздрагивает от тихого смеха.

— Поэт Грейвс, ты — лучший вид неприятностей, что я когда-либо встречал в своей жизни.

Затем я чувствую, как его дыхание замедляется, а глаза закрываются. Я приподнимаю голову и вижу, что он спит: его темные ресницы отбрасывают тени на скулы. Я изучаю россыпь веснушек на его носу.

Я мягко целую его в губы.

Я всё еще злюсь на него. Ему всё еще многое нужно мне рассказать, но я также не думаю, что смогла бы жить дальше, если бы он умер.

Полежав еще немного, я снова кладу голову на его плечо и прижимаюсь к нему.

Я смотрю в небо. На облака и звезды, и задаюсь вопросом, что будет дальше. Я вспоминаю истории, которые Рук рассказывал мне в нашей уютной маленькой комнате. Любое место, где есть книги, не может быть таким уж пугающим. Верно? Особенно если мы проходим через это вместе.

С улыбкой на губах я тоже засыпаю.