Штормбрейкер

Я наношу немного макияжа, скрывая свидетельства своего прошлого, а затем подвожу глаза черным карандашом и крашу ресницы тушью, чтобы подчеркнуть зеленые глаза, также унаследованные от отца. Большая часть моей одежды уже отправлена в мою комнату в общежитии Эмери, и единственное, что осталось упаковать, — это коробка с личными вещами.

Я бросаю туда свое любимое одеяло, еще немного одежды, средства по уходу за кожей, шампунь, прочие принадлежности для волос и фотографии, где я с Тринити и семьей. Я смотрю на Тедди, сидящего на комоде. Я не могу вынести мысли о том, что оставлю его.

Быстро хватаю его и прячу под свитером, и тугой узел в груди немедленно ослабевает. Последнее, что я делаю — надеваю ожерелье, которое лежит на прикроватной тумбочке. Помимо Тедди, это мое самое ценное сокровище. На тонкой цепочке висит крошечная золотая маска, инкрустированная аметистами. Это был дар от мамы после того, как отец чуть не убил меня, как будто драгоценности могли все исправить. Тем не менее, я ношу его каждый день с тех пор.

Я беру свою коробку и несу ее в гостиную, планируя присоединиться к родителям за завтраком и, что более важно, предпринять последнюю отчаянную попытку поговорить с отцом о своем будущем.

Мои сапоги поскрипывают на гладкой лазурной плитке, когда я подхожу к входной двери и ставлю коробку, чтобы кто-то из персонала забрал ее и вскоре доставил в Эмери. Не могу поверить, что это мой последний день в этом месте. Вся квартира, оформленная в королевском синем и серебряном цветах, со стенами из синего шелка и серебряным декором, не всегда казалась домом… но все же.

Я направляюсь в гостиную, обставленную бархатными диванами и мраморными столами, украшенными пледами ручной работы, которые моя мать сплела из кусочков цветных лоскутов. Органические узоры полностью диссонируют с грандиозностью интерьера, но ее искусство делает ее счастливой. Когда я заворачиваю за угол, родители поднимают глаза от длинного стеклянного стола в дальнем конце пентхауса.

— Поэт, — говорит отец, оглядывая меня с ног до головы, пока я приближаюсь. Не могу понять, с гордостью или подозрением. Может, немного и того, и другого. — Приятно видеть тебя в черном и серебре Эмери.

Я опускаю подбородок в знак признания, безмолвный вопрос вертится на кончике языка. Годами мы спорили о моем желании стать Штормбрейкером, пока он не пресек весь разговор шепотом угрозы, которая терзала мои мысли неделями.

Поэтому я сдалась. Временно.

Я занимаю свое обычное место рядом с матерью, устраиваясь на стуле с белой обивкой, прежде чем наша кухарка-горничная выбегает из кухни. Кара ставит передо мной тарелку с сыром, вяленым мясом и небольшую миску с фруктами.

Наши многоэтажные теплицы и амбары расположены на южном конце острова, в районе, который когда-то назывался Уолл-стрит. Производство и распределение продовольствия тщательно отслеживаются и контролируются Домом Тера — еще одним из четырех Домов Нового Манхэттена, составляющих высшие эшелоны Общества. Благодаря тщательному контролю температуры и влажности они обеспечивают нас продуктами животноводства, фруктами и овощами, которые когда-то были родными для мест, ныне не существующих.

Это были блага, которыми они в изобилии наслаждались в Эпоху Потепления — ту самую, когда человечество относилось к своей планете так, будто она создана лишь для того, чтобы служить им, пока неистовая погода и наводнения не стерли с лица земли почти всех людей.

После того как Кара наливает мне чашку кофе, она поспешно возвращается на кухню, и я ем в тишине рядом с родителями.

Отец листает свой планшет, несомненно, знакомясь с утренними новостями.

— Проклятые Пустотелые устроили бунт прошлой ночью, — бормочет он себе под нос. — Третий раз за месяц. Возможно, придется набрать дополнительные Патрули.

Дом Фиама отвечает за безопасность и порядок в Новом Манхэттене в пределах наших границ и управляет внутренней полицией города, известной просто как Патруль. Мой отец считает, что главный враг Общества — это «страх». Страх перед теми, кто отказывается подчиняться нашим законам, думая только о себе, а не об общем благе.

До того как мой отец девять лет назад вступил в должность наследника, постоянные бунты и мародерство почти превратили город в кипящий котел. Но он преуспел там, где его предшественник потерпел неудачу, внедрив десятки мер безопасности, включая строгий комендантский час, усиленное пешее патрулирование и камеры наблюдения на каждом углу.

Пока отец продолжает читать новости, складка между его бровями становится глубже. Он что-то бурчит про Кэмерона Дженкинса, который «сидит у него на хвосте», и делает агрессивный глоток кофе.

— Ты готова? Взволнована? — спрашивает моя мать, Сария Грейвс. Ее черные волосы собраны в высокий полупучок и украшены единственной толстой лентой цвета индиго, а остальная часть ниспадает каскадом локонов. Черный кайал подчеркивает глаза, бордовые румяна согревают ее светло-коричневую кожу, а свободное оранжевое платье и золотые сандалии смотрятся на ней непринужденно. Как обычно, она ошеломительна.

— Конечно, — отвечаю я, отпивая черный кофе. Я взволнована. И нервничаю. И напугана. Брось дротик в список эмоций, и я, вероятно, почувствую любую, в которую он попадет. Я жду вечеринок и дружбы. Веселья и даже тяжелой работы.

При этих словах отец поднимает взгляд от экрана, и я борюсь с желанием вздрогнуть. Грейди Грейвс — внушительный человек, чей единственный взгляд превращает мои внутренности в жидкость от опасения.

— Как насчет чуть большего энтузиазма? — спрашивает он. Его волнистые черные волосы зачесаны назад с бледного угловатого лица, открывая ясный вид на ярко-зеленые глаза. Он не терпит ерунды вроде моды на прически. Его слова, не мои.

На нем накрахмаленная белая рубашка на пуговицах и отглаженные серые брюки. Его роль наследника — это бесконечная череда обязанностей и задач, которые держат его занятым и в стрессе по крайней мере девяносто процентов времени.

Может, если бы мне разрешили стать Штормбрейкером…

Я думаю об этом. Но заставить себя произнести это вслух не могу.

Поэтому я одариваю его широкой улыбкой, от которой он лишь сужает глаза.

Он не сводит с меня взгляда, пока тянется к вилке и накалывает кусок сосиски со своей тарелки.

— Поэт, — говорит он, и я знаю этот тон. Тот самый, когда он собирается сказать, что разочарован во мне. Или напомнить, чего от меня ждут. Как будто я могла бы забыть.