Страница 65 из 67
Глава 27
В тот вечер мороз был особенно лютым. Ветер завывал в трубе, словно стая голодных волков, и даже толстые бревенчатые стены зимовья, казалось, промерзали насквозь. Савелий-старший, напоив Мурку теплой же водой (кошка вернулась с охоты с обледеневшими усами и теперь блаженно растянулась на медвежьей шкуре у печи), собирался заняться резьбой деревянных изделий. Эрис сидела у стола, подшивая прохудившийся рукав кафтана. Горели свечи, отбрасывая причудливые тени на стены дома.
Гордей, который весь вечер молча чинил сети в углу, вдруг отложил работу. Он тяжело поднялся со своего места, подошел к столу и, не говоря ни слова, сел на лавку прямо напротив Эрис.
Эрис вздрогнула и подняла на него глаза. В последнее время он избегал смотреть ей в лицо, предпочитая изучать пол или стену. Сейчас же его взгляд был прямым, тяжелым и требовательным.
— Расскажи мне, — его голос был хриплым, словно он долго молчал. — Расскажи, как мы... познакомились.
Савелий-старший, уже разложивший на столе заготовки для вырезания, замер на полпути к своей лавке и с интересом посмотрел на сына. В избе стало так тихо, что было слышно, как трещат поленья в печи. Эрис отложила шитье. Её руки слегка дрожали. Это был шанс. Возможно, последний.
— С чего начать? — тихо спросила она, глядя ему в глаза.
— С самого начала, — отрезал он.
Эрис глубоко вздохнула, собираясь с мыслями.
— Это было во второй половине лета... Я была в отряде девушек-поляниц. А потом приехал ты. Из стольного града. И начал нас тренировать. Я услышала твое имя, и хотя знала, что младшего сына Савелия зовут Гордей, никак не могла подумать, что это именно ты.
— А потом... Ты стал моим наставником. Самым жест0ким и самым лучшим. Ты гонял меня до седьмого пота на плацу. Помнишь? «В бою не будет пощады! Поднимай щит!».
Они смотрели друг на друга не отводя взгляда.
— Я ненавидела тебя за это. Но я знала: ты делаешь меня сильнее.
Гордей чуть заметно нахмурился, словно пытаясь выудить из пустоты хоть какой-то отголосок этих воспоминаний.
— И вот однажды... — голос Эрис стал тише, мягче. — Была поздняя осень. У меня был выходной. И мы встретились в доме Савелия-млпдшего и Аксиньи. И тогда я поняла, что ты именно тот Гордей, о котором я слышала от деда Савелия. В доме твоего старшего брата мы негласно договорившись вели себя как просто знакомые, а на плацу.... Там ты вел себя совсем по другому. Ты был жёстким, требовательным.
Мы задержались на стрельбище после общей тренировки. Все уже ушли. Солнце садилось... Оно было таким красным...
Она оторвала взгляд от любимого лица и встав из-за стола, подошла к нему и остановилась в одном шаге.
— Я выпустила последнюю стрелу и попала точно в центр мишени. Я обернулась к тебе, чтобы похвастаться... А ты стоял совсем близко. Ближе, чем обычно.
Эрис протянула руку и легонько коснулась шрама на его щеке — того самого места, где когда-то их лица разделяли лишь сантиметры воздуха.
— Ты ничего не сказал. Ты просто смотрел на меня... по-другому. Не как сотник на новобранца. А потом.. однажды ты зашёл ко мне в комнату и вызвал на разговор.
Она закрыла глаза, заново переживая тот момент.
— Это было у поленницы в тренировочном лагере. Солнце садилось за наши спины, пахло свежей древесиной и ты поцеловал меня так, как будто предъявил свои права на меня. И я поняла, что пропала.
Она открыла глаза и посмотрела на него с отчаянной надеждой.
— В тот момент я поняла, что люблю тебя, Гордей.
В избе повисла звенящая тишина. Мурка подняла голову и уставилась на Эрис своими желтыми глазами-блюдцами. Савелий-старший замер с недочищенной ложкой в руках.
Гордей сидел неподвижно. Его лицо было непроницаемой маской. Он медленно поднял руку и коснулся того места на губах, куда пришелся её поцелуй в рассказе.
— Это... это всё? — хрипло спросил он после долгой паузы.
Эрис покачала головой:
— Нет. Это было только начало нашей истории.
Он молча смотрел на неё еще несколько долгих секунд, а затем медленно кивнул:
— Расскажи мне остальное... завтра.
Он встал и ушел на свою лавку у двери, укрывшись тулупом с головой.
Эрис осталась стоять посреди избы. Он не вспомнил. Но он захотел слушать. Это была маленькая трещина в ледяной стене его амнезии. И Эрис была готова рассказывать ему их историю всю зиму напролет, лишь бы эта трещина стала шире.
Дни складывались в недели, а недели — в бесконечную, серую череду. Эрис продолжала говорить. Она рассказывала о тренировках под палящим солнцем и проливным дождем, о том, как его насмешки доводили её до белого каления, но заставляли бежать быстрее и стрелять точнее. Она описывала уютные вечера у Савелия-младшего, запах пирогов Аксиньи, их молчаливые переглядывания через стол.
Гордей слушал. Он был идеальным слушателем: не перебивал, смотрел ей прямо в глаза, впитывал каждое слово. Иногда на его лице мелькала тень узнавания — лёгкая судорога при упоминании Чернограда или едва заметное удивление бровей, когда она описывала какую-то конкретную схватку. Но это были лишь отголоски эха в пустом каньоне. Память молчала.
Эрис видела это. Видела, как с каждым вечером его плечи опускаются всё ниже, а взгляд становится тяжелее. Он верил ей. Логически он понимал, что эта странная, одержимая стрельбой девушка говорит правду. Но сердце... сердце оставалось глухим. Между ними стояла стена из холодного камня и боли, которую слова пробить не могли.
Надежда таяла, как последний снег по весне. Однажды ночью, лежа на своей лавке и глядя в темный потолок, Эрис почувствовала, как горло сжимает отчаяние.
«Может, я зря мучаю нас обоих?» — думала она. — «Может, нужно просто отпустить его? Позволить ему жить той жизнью, которая у него есть сейчас?»
Это была самая страшная мысль за все время.
Дни тянулись за днями, серые и безликие. Эрис продолжала свои ежевечерние рассказы, превратившись в живую летопись их прошлого. Она говорила о тренировках до изнеможения, о язвительных замечаниях Гордея («Ты порхаешь как бабочка!»), о вечерах у Савелия-младшего, где Аксинья всегда оставляла им самый румяный пирог.