Эрис. В поисках счастья

Глава 25

Лето на зимовье пролетело незаметно, наполненное привычным, размеренным трудом. Дни были длинными и жаркими, тайга гудела от насекомых и птичьего гомона. Эрис и Гордей работали бок о бок, но между ними пролегала пропасть шире любого оврага.

Для Гордея это было началом новой жизни с чистого листа. Он был благодарен отцу за кров и еду, а присутствие Эрис воспринимал как нечто само собой разумеющееся — просто ещё одна обитательница этого лесного дома. Он заново учился жить: колоть дрова так, чтобы полено раскалывалось с первого удара, ставить силки на зайца, отличать съедобные грибы от ядовитых. Его тело помнило навыки воина, но разум оставался чистым листом.

Эрис же жила в постоянном напряжении. Каждый день рядом с ним был для неё пыткой и счастьем одновременно. Она видела, как он двигается — та же скупая грация хищника. Слышала, как он смеётся над шутками Савелия — тот же низкий, хрипловатый смех. Но когда он смотрел на неё, она видела лишь вежливое внимание незнакомца.

Однажды вечером, в конце лета, они сидели на крыльце, наблюдая закат. Воздух уже пах прелой листвой и первым ночным холодом. Небо пылало багрянцем и золотом.

— Красиво, — тихо сказал Гордей, не глядя на неё. Он вырезал из куска дерева маленькую фигурку птицы. Это занятие помогало ему успокоить дрожь в руках.

— Да, — выдохнула Эрис. — Скоро осень. Листья начнут желтеть... потом опадут.

Она украдкой посмотрела на его профиль. Шрам в лучах заходящего солнца казался чёрной трещиной на камне. Ей до боли хотелось протянуть руку и провести по нему пальцами, стереть эту печать страданий. Сказать: «Я была там. Я знаю, через что ты прошёл».

Но слова застревали в горле. Что, если её признание станет для него ударом? Что, если он решит, что она сумасшедшая? Или, хуже того, испугается её?

— Ты часто смотришь на меня, — внезапно произнёс он, не отрываясь от резьбы. Его голос прозвучал ровно, без эмоций.

Эрис вздрогнула, словно её поймали на месте преступления.

— Я... я просто беспокоюсь. Тебе нужно больше есть. Ты всё ещё слишком худой.

Это была ложь, и они оба это знали. Гордей набрал вес, мышцы налились силой после месяцев охоты и работы топором. Он повернул голову и впервые за долгое время посмотрел ей прямо в глаза. В его глазах не было осуждения, только холодное любопытство исследователя.

— Дело не в еде, — спокойно констатировал он. — Ты смотришь так, будто знаешь обо мне что-то, чего не знаю я сам.

Сердце Эрис ухнуло куда-то вниз. Вот оно. Момент истины.

— Я... — начала она и запнулась.

Как сказать человеку, которого ты любишь всем сердцем, что вы женаты, если для него ты — чужая женщина?

Гордей ждал ответа, но поняв, что его не будет, лишь кивнул своим мыслям и снова отвернулся к закату.

— Не говори, если не хочешь. У каждого свои тайны.

Этот разговор оставил в душе Эрис глубокую рану. Он чувствовал её секрет, но не давил. И эта его сдержанность убивала её больше всего. Её Гордей — язвительный, прямой сотник — никогда бы не отступил. А этот, новый, предпочитал молчать, пряча свою боль глубоко внутри.

Осень пришла в тайгу золотым пожаром. Осины вспыхнули ярким пламенем, а берёзы у реки стали похожи на россыпь золотых монет. Воздух стал прозрачным, звонким и колким. По утрам первый иней серебрил траву и паутину между ветвей.

Жизнь в зимовье замедлилась вместе с природой. Работы стало меньше, появилось время для размышлений. Савелий-старший большую часть дня проводил за починкой снастей или вырезанием из дерева, мурлыкая себе под нос.

Эрис часто уходила на берег реки. Она садилась на поваленную иву и смотрела на быстрое течение воды. Вода уносила листья прочь, так же неумолимо, как время уносило надежду из её сердца.

«Сколько ещё?» — думала она, обхватив колени руками. — «Сколько мне ждать чуда? Год? Пять лет? Всю жизнь?»

В один из таких дней Гордей нашёл её там. Он подошёл неслышно, остановился в нескольких шагах.

— Почему ты грустишь? — спросил он. Вопрос был задан будничным тоном, словно он спрашивал о погоде.

Эрис подняла на него взгляд, полный такой невысказанной тоски, что даже его затуманенная память должна была бы откликнуться. Но нет. Он просто стоял и ждал ответа.

— Я думаю о доме, — солгала она.

Он сел рядом на бревно, оставив между ними небольшое расстояние. От него пахло дымом и свежим деревом.

— У тебя странная речь, — заметил он, бросая в воду плоский камень. Тот несколько раз подпрыгнул на поверхности. — Иногда ты говоришь слова, которые здесь никто не использует.

Эрис замерла.

— Я... много путешествовала.

— Нет, — он покачал головой, продолжая смотреть на реку. — Дело не в этом. Когда ты думаешь, что тебя никто не видит, твоё лицо меняется. Ты становишься другой. Более... сильной. Опасной. Словно ты не просто девушка из леса, а кто-то гораздо более важный.

Он наконец повернулся к ней.

— Кто ты, Эрис? На самом деле?

Это был самый близкий вопрос к правде, который он когда-либо задавал. Эрис открыла рот, чтобы снова придумать отговорку, но слова застряли в горле. Его взгляд... в нём на долю секунды мелькнуло что-то знакомое. Тень узнавания? Проблеск памяти?

Но мгновение прошло. Он моргнул, и перед ней снова сидел незнакомец.

— Неважно, — прошептала она, отворачиваясь к реке. — Забудь.

Камни падали в воду, расходясь кругами по гладкой поверхности, и исчезали в тёмной глубине. Так же исчезала надежда Эрис, оставляя после себя лишь пустоту и холод приближающейся зимы.

*****

Утро выдалось ясным и морозным. Воздух был настолько чистым и колким, что при каждом вдохе немного щипало в носу. Солнце, низкое и холодное, висело над верхушками заснеженных елей, заливая тайгу ослепительным светом. Мир казался сделанным из хрусталя.

Снег выпал давно и уже успел слежаться, превратившись в плотный наст, который с лёгким звоном ломался под ногами. Каждая ветка, каждая сосновая иголка была укутана толстым слоем пушистого белого пуха. Лес стоял безмолвный, торжественный, словно древний собор, где каждый звук — святотатство.

Эрис вышла на крыльцо зимовья, глубоко вдыхая этот зимний воздух. На чердаке она нашла свои лыжи и ботинки. Савелий-старший аккуратно завернул их в старую рогожу. Сейчас, доставая их, Эрис почувствовала острый укол ностальгии. Это были не просто палки и доски, это был осколок её прошлой жизни, той, где всё было понятно: есть трасса, есть финиш, есть цель.