Страница 46 из 67
Глава 18
День торгов выдался ясным и жарким. Солнце палило нещадно, и над огромным рынком висело марево из пыли, запахов и шума. Это был город в городе, живущий по своим, жестоким законам.
С самого утра в доме Зары царила суматоха. Девушек подняли ещё до рассвета. Это был не тот спокойный ритуал омовения, к которому они привыкли. Это была работа.
Их снова отвели в баню, но теперь здесь распоряжались не молчаливые служанки, а крикливые банщицы с жёсткими мочалками. Их мыли с остервенением, словно полировали дорогой сосуд.
— Шевелись, ленивая корова!— покрикивала одна из них на Ладу, натирая её спину так, что та морщилась от боли.
После мытья их отвели в комнату, где на низком столике были разложены косметические принадлежности. Здесь были склянки с хной, басмой, сурьмой и какими-то светлыми порошками.
Зара лично руководила процессом. Она критически осматривала каждую, кивая или хмурясь.
— Глаза! — командовала она. — Красить глаза! Сурьма! Чтобы как у газели!
Мирре и Ладе подвели глаза густой чёрной краской, отчего их и без того большие глаза стали казаться бездонными. Губы им смазали каким-то розовым бальзамом, придавая им сочный, влажный блеск.
Когда очередь дошла до Эрис, Зара остановила руку банщицы с кисточкой.
— Нет. Её не красить.
Эрис удивлённо вскинула брови.
— Почему?
Зара обошла её кругом, как скульптор, оценивающий свою работу.
— Ты — товар особый. Ты — дикий цветок. Твоя красота — в твоей дикости. В твоих шрамах... — она коснулась едва заметного шрама на предплечье Эрис. — ...и в твоём взгляде. Если мы сделаем из тебя куклу, как из них, — она кивнула на Ладу и Мирру, — мы потеряем главное. Твой стержень. Твою опасность. Покупатель должен видеть воина, а не наложницу.
Затем пришло время одежды. Это были не те удобные шёлковые шальвары, к которым они привыкли. Это были наряды для продажи.
Ладу и Мирру облачили в полупрозрачные шальвары-кюлоты из тончайшего газа и короткие расшитые лифчики-чоли, оставлявшие живот открытым. Их талии обвили золотыми поясами с монетками, которые мелодично звенели при каждом шаге. На ноги им надели мягкие туфли с загнутыми носами, расшитые бисером.
Эрис же получила другой наряд. На неё надели тёмно-синие шаровары из плотного шёлка, подпоясав их широким кожаным ремнём с серебряными бляхами. Сверху на неё накинули длинную тунику-кафтан из той же ткани, но без рукавов, чтобы были видны её сильные руки. На ноги ей дали мягкие сапожки без каблуков. Никаких украшений, кроме простой серебряной фибулы на плече.
— Ты — Хамазан, — сказала Зара, поправляя складки на её кафтане. — Редкий товар. Дорогой.
Перед самым выходом им дали по чашке горячего чая с мятой. Напиток успокаивал нервы и придавал сил.
Их вывели через чёрный ход и усадили в крытую повозку, занавешенную плотными тканями. Внутри было душно и пахло пряностями. Телохранители окружили повозку, и небольшой кортеж двинулся сквозь лабиринт узких улочек к рынку.
Когда повозка остановилась, девушек вывели не на шумный, залитый солнцем помост. Их провели через служебный вход в прохладное, полутёмное помещение под трибунами рынка. Это была одна из множества маленьких комнат-клетушек, где «товар» ожидал своей очереди быть выставленным на всеобщее обозрение.
Комната была тесной, с низким потолком. Из мебели здесь были лишь несколько подушек на полу и медная жаровня, от которой исходило слабое тепло.
Лада тут же опустилась на подушки и заплакала:
— Я боюсь... Я не хочу... Я хочу домой!
Мирра села рядом с ней и обняла её за плечи:
— Тише... Надо быть сильными.
Эрис отошла в самый тёмный угол комнаты. Она слышала приглушённый гул толпы сверху, крики зазывал, звон монет. Её сердце билось ровно. Она не боялась. Она готовилась.
«Это просто ещё одно соревнование», — говорила она себе. — «Ты знаешь правила. Ты знаешь цену промаха».
Она выпрямилась, расправила плечи и посмотрела на своих спутниц.
— Хватит ныть! — её голос прозвучал резко и властно в тишине комнаты. — Выживет тот, кто сильнее. А мы — мы сильнее их всех.
В этот момент дверь распахнулась. На пороге стояла Зара.
Первой увели Ладу. Эрис видела в щель, как её, плачущую и дрожащую, вытолкнули на свет. Глашатай, стоявший на высоком помосте, зычным голосом начал нараспев перечислять её достоинства на разных языках. «Белая, как молоко! Глаза, как небо! Коса — чистое золото!»
Торги за Ладу были недолгими. Толпа богатых покупателей — вельмож в парчовых халатах, купцов с толстыми золотыми цепями на шеях — оживилась. Цена быстро взлетела. Покупатель нашёлся почти сразу — толстый, потный мужчина в чалме, который лишь лениво поднял руку с перстнем, подтверждая цену. Ладу увели, она даже не успела обернуться.
Затем настала очередь Мирры. Её вывели следом. Глашатай расхваливал её «южную красоту», «грацию лани» и «знание языков». Мирра шла, гордо вскинув голову, стараясь не показывать страха. Её продали ещё быстрее и дороже, чем Ладу. Покупателем оказался сухопарый старик с длинной седой бородой, которого сопровождали молчаливые слуги.
Эрис стояла у щели, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Она видела их лица — испуганное лицо Лады и гордое лицо Мирры — лишь мгновения. А потом их поглотила толпа.
Дверь её каморки снова скрипнула. На пороге стояла Зара. Она больше не улыбалась. Её лицо было серьёзным и сосредоточенным.
— Твой черёд, дикая кошка, — сказала она тихо. — Не подведи меня, Хамазан.
Эрис молча шагнула в коридор. Телохранители окружили её плотным кольцом и повели к помосту.
Когда они вышли из тени арки на свет, Эрис на секунду ослепла. Рынок обрушился на неё лавиной звуков, запахов и красок. Воздух был горячим и густым, пахло потом, специями, жареным мясом и чем-то сладким, приторным. Тысячи людей — смуглых, белолицых, в чалмах и тюрбанах, в шёлке и парче — колыхались внизу, как море.
Её провели по ступеням на высокий деревянный помост. Глашатай замолчал на полуслове, уставившись на неё. Толпа тоже притихла. В этой внезапной тишине были слышны лишь звон монет где-то в стороне да крики зазывал.
Эрис остановилась в центре помоста. Она не стала опускать глаза или пытаться прикрыться. Она стояла прямо, расправив плечи, глядя поверх голов толпы своим холодным, пронзительным взглядом.
Глашатай пришёл в себя первым. Он прочистил горло и начал свою речь. Его голос теперь звучал иначе — не так бойко и весело, как раньше, а низко, с нотками благоговения и опаски.