Страница 40 из 67
Глава 15
Место, где дружина одержала решающую победу, было выбрано не случайно. Это был высокий, обрывистый берег реки, с которого открывался вид на бескрайнюю, выжженную солнцем степь — Дикое Поле. Именно здесь, на этой границе двух миров, было решено заложить приграничную крепость.
Она должна была стать щитом, о который разобьётся любая волна кочевников, посмевших посягнуть на земли Великого Князя.
Прибыли строители — артели плотников и зодчих из северных земель. Лагерь дружины, ещё недавно пропитанный запахом крови и гари, превратился в огромную строительную площадку. Застучали топоры, заскрипели пилы. В воздухе запахло свежей сосной и смолой. Река, ставшая свидетельницей жестокой битвы, теперь несла на своих волнах плоты с брёвнами.
Для охраны строительства и границы была оставлена часть дружины. Осталась и Эрис.
Победа принесла облегчение и радость. Это было пьянящее чувство выполненного долга. Воины пили хмельной мёд у костров, пели песни о славных битвах и хвастались ранами. Искра и Милава без умолку болтали о том, как теперь их будут чествовать в посаде, как они станут героинями.
Эрис в этих разговорах не участвовала. Она сидела в стороне от общего веселья, на самом краю обрыва, свесив ноги вниз. Внизу шумела река, а за ней лежала бескрайняя степь, колышущаяся под ветром ковылём.
К ней подошла Лютава. Она была старше и мудрее остальных, и видела то, что ускользало от молодых.
— Чего сидишь одна? — спросила она, присаживаясь рядом. — Веселье в самом разгаре.
Эрис пожала плечами:
— Не хочется.
Лютава посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом.
— Ты всё думаешь о нём? О Харальде?
Эрис кивнула, не отрывая взгляда от горизонта.
— Он спас меня. А я... я просто смотрела, как он умирает.
Лютава тяжело вздохнула:
— Война забирает лучших. Так было всегда. Ты не виновата в его смерти. Ты виновата лишь в том, что выжила.
Эрис повернула к ней лицо, на котором не было ни слезинки — только холодная пустота.
— А Гордей? Что с ним? Он жив? Он в плену? Я не знаю... Эта неизвестность хуже смерти.
Лютава положила ей руку на плечо.
— Он жив. Он и не из таких передряг выбирался. Он вернётся. Он же тебе обещал?
Эрис только молча кивнула головой и тяжело вздохнула, задушив в себе зарождающиеся слёзы.
Дни шли за днями, а вестей о Гордее не было. Эрис всё больше замыкалась в себе. Она тренировалась до изнеможения: стреляла из лука до тех пор, пока руки не отказывались держать оружие; билась на мечах с любым желающим (желающих становилось всё меньше — она была безжалостна). Она стала тенью самой себя — молчаливой, холодной и смертоносной.
Однажды утром к ней подошёл молодой ратник из новобранцев. Он был юн и смотрел на неё с нескрываемым восхищением.
— Эрис! Говорят, ты лучшая лучница в дружине! Говорят... ты можешь сбить стрелу врага в полёте!
Эрис смерила его равнодушным взглядом.
— Могу и что?
Парень не отставал:
— А научи меня! Я хочу быть таким же метким и сильным!
Эрис отвернулась и пошла прочь.
— Сила не в руках. Сила в сердце. И я не учитель.
Она вернулась на свой обрыв. Осень основательно закрепилась здесь. Стояли теплые, сухие, солнечные дни . Степь покрылась ковром трав, цвели поздние степные цветы — алые, как кровь. Природа возрождалась после битвы, затоптанная сотнями копыт трава выпрямилась и вновь колыхалась волнами под степным ветром , а внутри Эрис всё оставалось мёртвым и серым.
Она достала из-за пазухи серебряное колечко Гордея — её единственное сокровище — и сжала его в ладони так сильно, что оно врезалось в кожу.
«Вернись...»— шептала она ветру. — «Если ты жив...Вернись ко мне...»
Строители уже заложили фундамент первой башни будущей крепости. Возводилась новая жизнь на костях старой войны. Но для Эрис эта стройка была лишь фоном для её личного ада — ада ожидания и неизвестности.
К поздней осени крепость, названная «Степной Стан» была достроена. Высокие деревянные стены, сложенные из вековых сосен, сурово возвышались над степью. Из бойниц торчали острые жала арбалетов. Это был уже не временный лагерь, а настоящий форпост, символ власти Великого Князя на границе. Дружина, оставленная для охраны, готовилась к зимовке.
Дозоры теперь высылались реже — зима была на носу, и кочевники, как звери перед спячкой, уходили вглубь своих земель. Но служба есть служба. Раз в неделю небольшой отряд из шести всадников отправлялся в степь, чтобы проверить дальние подступы и убедиться, что враг не готовит внезапного удара.
В этот раз в дозор выпало идти Эрис. С ней были пятеро ратников — опытные, суровые воины. Они ехали молча. С Эрис никто не пытался шутить или заигрывать. Все знали её нрав. После смерти Харальда и исчезновения Гордея она стала подобна туго натянутой струне — тронь, и зазвенит сталь. Её уважали за мастерство, но сторонились, чувствуя в ней скрытую, дикую боль.
Осенняя степь была прекрасна и безжалостна в своей последней, прощальной красоте. Воздух был кристально чистым, холодным и пах горькой полынью и увядающей травой. Солнце, низкое и багровое, окрашивало бескрайнее море ковыля в медно-золотые тона. Под копытами лошадей хрустел первый тонкий ледок, сковавший лужи в низинах.
Эрис ехала чуть позади отряда. Её мысли были далеко. Сердце вело себя сегодня странно: то начинало колотиться так, что отдавало в виски, то вдруг замирало, пропуская удар. Это было не похоже на обычный страх перед неизвестностью. Это было предчувствие.
«Что со мной?»— думала она, хмуря брови. — «Будто должно случиться что-то... важное».
Она вспоминала Гордея. Его голос, его прикосновения, его глаза, которые смотрели на неё с такой нежностью. Прошло больше чем полгода с тех пор, как он не пришёл в рыбацкую хижину. Полгода неизвестности. Она ничего не знала о том, что случилось с любимым человеком.
— Эрис! — окликнул её старший дозора, оглядываясь через плечо. — Не отставай! Скоро стемнеет!
Эрис вздрогнула, словно её вырвали из сна.
— Да... Сейчас...
Она пришпорила коня, чтобы нагнать отряд. Но странное чувство не отпускало. Сердце снова забилось часто-часто.
Осенний ветер, поначалу лишь приятно холодивший щёки, вдруг стал казаться Эрис удушающим. Сердце, которое весь день вело себя странно, теперь колотилось где-то в горле, мешая дышать. Шум крови в ушах заглушал даже мерный топот копыт отряда впереди.