Страница 2 из 67
— Трасса в порядке. Снег свежий выпал, укатывают каждый вечер. Но на стрельбище ветер поднялся к вечеру, с ног сбивал.
— А ты не слушай его, ветер этот. У тебя своя траектория, — наставительно сказал Николай Андреевич. — Я вот помню, на чемпионате области в восемьдесят девятом...
— Опять ты со своим восемьдесят девятым, дед! — засмеялась Эрис. Эту историю она слышала раз двадцать, но каждый раз слушала с удовольствием.
Мать тем временем внимательно разглядывала лицо дочери.
— Ты бледная какая-то стала. И круги под глазами. Ты хоть ешь там нормально? Или на одной овсянке сидишь?
— Ем я, мам, ем. Петрович лично за рационом следит. Даже шоколадку иногда разрешает.
Елена Викторовна покачала головой:
— Шоколадка... Вот пирог с вишней возьми с собой. Я тебе свежий испеку. А то иссохнешь вся на этих ветрах.
Эрис посмотрела на родных. Отец с увлечением рассказывал о том, как правильно смазывать лыжи парафином при минус пятнадцати и высокой влажности — тонкости, которые она знала лучше него самого, но слушала молча, наслаждаясь звуком его голоса. Мать хлопотала вокруг стола, подкладывая ей лучшие куски. Дед улыбался в бороду, подмигивая внучке.
В этом доме не было места суете большого спорта. Здесь её любили не за медали и секунды. Её любили просто так — за то, что она их дочь и внучка. И эта простая, безусловная любовь была той самой тихой гаванью, где можно было сбросить броню железной воли и стать просто уставшей девушкой по имени Эрис.
После ужина она долго сидела у окна своей детской комнаты, глядя на спящий посёлок под белым одеялом зимы. Внизу родители негромко переговаривались на кухне. Дом поскрипывал старыми половицами, будто убаюкивая её.
Выходные пролетят оставляя в сердце тепло и уют, а потом снова подъём в шесть утра. Снова мороз, ветер и требовательный голос тренера. Но сейчас она была дома. И это чувство было сильнее любой усталости.
Утро ворвалось в комнату Эрис ослепительным светом, отражённым от девственно-белого снега. За окном стоял трескучий мороз, и воздух, казалось, звенел от чистоты. Это был не тот, вымученный холод тренировочного стрельбища, а бодрящий, живой мороз, пахнущий свежестью и хвоей.
Отец уже ждал её внизу, полностью экипированный. Роман Николаевич, несмотря на возраст, выглядел в своём старом лыжном костюме внушительно. На плече у него висели две пары деревянных, любовно натертых мазью лыж.
— Проспишь, чемпионка, — с улыбкой сказал он, протягивая ей одну из пар. — Сегодня у нас не тренировка, а прогулка. Но это не значит, что я дам тебе фору.
Эрис фыркнула, принимая лыжи. Они вышли на крыльцо, и их дыхание тут же превратилось в густые клубы пара. Мир вокруг был укутан в плотное снежное одеяло. Сосны стояли, словно великаны в белоснежных тулупах, а ели опустили свои лапы под тяжестью пушистых шапок. Солнце, хоть и не грело, заливало всё вокруг таким ярким светом, что приходилось щуриться.
Они заскользили по широкой просеке, ведущей вглубь леса. Лыжи пели свою привычную песню — мерный, убаюкивающий скрип. Воздух был таким ледяным и колким, что обжигал ноздри при каждом глубоком вдохе, но после этого по телу разливалась волна тепла и энергии.
— Ну что, старичок, готов к поражению? — с вызовом крикнула Эрис через плечо, набирая скорость.
— Старичок? — отец усмехнулся в усы. — Я тебя ещё на руках носил, когда ты на этих лыжах стоять не умела!
Он оттолкнулся палками и мощно пошёл на обгон. Несмотря на возраст, его техника была безупречной — широкий, экономный шаг, отточенный десятилетиями.
— Папа! Это нечестно! Ты на мази для профессионалов! — засмеялась Эрис, видя, как отец уходит вперёд.
— В спорте всё честно! — донеслось до неё эхо его голоса.
Эрис включила спортивный азарт. Это была их старая игра. Она сократила амплитуду шага, увеличивая частоту, и пошла «ёлочкой» в крутой подъём, который отец преодолевал по дуге. Мышцы ног тут же отозвались приятной болью. Она догнала его на вершине холма и с торжествующим видом вырвалась вперёд на спуске.
Ветер засвистел в ушах, ели слились в сплошную зелёную стену. Она неслась вниз, чувствуя абсолютную свободу и единение с этим зимним миром.
— Эрис! Тормози! Там овраг! — крикнул отец откуда-то сзади.
Она ловко выполнила поворот «плугом», подняв фонтан снежной пыли, и остановилась, заливаясь смехом. Отец подъехал к ней через минуту, тяжело дыша.
— Дурёха! А если бы я не успел предупредить? Сломала бы себе всё!
— Но ведь успела же! — она хитро прищурилась и ткнула его лыжной палкой в плечо. — Признай, ты испугался за меня.
— Я испугался, что Петрович с меня голову снимет раньше, чем ты до финиша доберёшься.
Они остановились на небольшой поляне, окружённой молодыми берёзами. С веток свисали огромные белоснежные гроздья инея, сверкая на солнце как бриллианты. Роман Николаевич достал из рюкзака термос.
— Держи. Горячий чай с чабрецом. А то язык на плечо повесила.
Эрис с благодарностью приняла кружку. Обжигающий чай показался ей вкуснее любого деликатеса. Они стояли посреди этой сказочной тишины, нарушаемой лишь потрескиванием веток на морозе и их собственным дыханием.
— Знаешь, пап... — задумчиво сказала Эрис, глядя на заснеженные вершины елей. — Здесь так спокойно. На стрельбище всегда есть цель, мишень, секундомер. А здесь... просто жизнь.
Отец кивнул:
— Это и есть жизнь, дочь. Не забывай об этом между стартами и финишами. Иногда нужно просто ехать вперёд и слушать, как поют лыжи.
Они постояли ещё немного, допивая чай и наслаждаясь моментом абсолютной тишины и гармонии. А потом так же неспешно повернули к дому, оставляя за собой две ровные строчки следов на нетронутом полотне зимы.
*****
Утро выдалось пасмурным. Небо затянуло тяжёлой, серой пеленой, и казалось, что вот-вот повалит снег. Воздух был неподвижным и плотным, словно перед бурей. Эрис стояла на крыльце с рюкзаком за плечами, уже полностью собранная. Отец укладывал сумки с вещами и гостиницами в багажник старенькой «Нивы».
Мать вышла на порог, накинув на плечи пуховый платок. В её глазах застыла та особенная материнская тревога, которая не проходит с годами, сколько бы побед ни одержала её дочь.
— Ты точно всё взяла? Термобельё чистое положила? А шапку новую? На улице ветер поднимается.
— Мам, я всё взяла, — Эрис мягко улыбнулась и обняла мать, вдыхая знакомый запах домашней выпечки, который, казалось, навсегда впитался в её свитер. — Не переживай. Я же не на войну еду.