Расколотое море

1 Лейкен

PRESENT

Ветер усилился, закружив листья над тротуаром. Зима крепко держала нас в своих объятиях и явно не собиралась отступать. Но я не возражала. Я любила холод. Этот острый привкус в воздухе, напоминающий, что ты жива. Даже если от него ломило легкие.

Гизмо тихо тявкнул, пытаясь поймать один из листьев, кружащих у наших ног. Идущая навстречу женщина остановилась, посмотрела на него и улыбнулась.

— У него колеса?

— Задние лапы не очень хорошо работают, поэтому они помогают ему передвигаться.

Она наклонилась и погладила его по голове.

— Какой лапочка.

— И еще тот проказник.

Он был помесью длинношерстного чихуахуа и бог знает кого еще. По моим догадкам, наполовину гремлин.

Гизмо повернул ко мне голову, и я могла поклясться, что он сердито на меня посмотрел.

Женщина рассмеялась и выпрямилась.

— Кажется, чихуахуа всегда возмещают маленький рост огромным характером.

Я не удержалась от смеха.

— Это точно.

— Хорошего дня.

— И вам.

Я помахала ей, двинулась вперед и подождала, пока Гизмо последует за мной.

— Ну же. Не дуйся. Ты знаешь, что ты мой любимчик.

Гизмо задрал подбородок и покатил по тротуару к галерее. Я покачала головой и отпила кофе. В восемь утра улицы Вулф-Гэп были почти пусты. Из-за холода туристов стало меньше, а местные предпочитали сидеть в тепле, пока не приходило время идти на работу.

Я накинула поводок на запястье и достала ключи из кармана. Уже собиралась вставить их в замок, когда Джиллиан открыла дверь.

— Заходи, пока не замерзла насмерть. Каждый год клянусь, что уеду из этих гор в Коста-Рику.

— А потом приходит весна, и ты передумываешь, — закончила я за нее, заходя внутрь.

Она закрыла дверь и присела поприветствовать Гизмо. Тот подставил голову под ее ладонь. Джилли посмотрела на меня снизу вверх.

— Нехорошо быть всезнайкой.

Я рассмеялась.

— Я точно не все знаю. Но тебя знаю хорошо.

Джилли поднялась и обняла меня.

— И как же я этому рада.

Я постаралась не поморщиться, когда спина изогнулась не так, как ей хотелось. Но Джилли, должно быть, почувствовала, как напряглись мои мышцы. Она тут же отпустила меня.

— Сегодня сильно болит?

Я покачала головой, заставив себя улыбнуться.

— Просто с утра все затекло.

Она закатила глаза.

— Будто ты сказала бы мне правду.

Скорее всего, не сказала бы. Только если бы боль стала такой сильной, что я не смогла бы встать с постели. Но такие дни случались редко. Я знала, как сдерживать боль. Каждый день превращался в череду расчетов. Сколько сил отнимет одно дело. Хватит ли оставшихся на все остальное.

Я наклонилась и отстегнула поводок Гизмо. Он помчался к кухне, а я последовала за ним.

— Что ты делаешь здесь так рано?

Обычно Джилли появлялась не раньше полудня. Она всегда говорила, что ее муза ведет ночной образ жизни.

— Завезла картину и решила посмотреть, как продвигается подготовка следующей выставки.

Хотя галерея принадлежала Джилли, управлять ею она почти полностью доверила мне. В какой-то момент это место стало моим убежищем. Маленькая квартира наверху — домом, а выставочные залы внизу — моим творческим пространством.

Я указала на несколько работ, стоявших вдоль стен кладовой рядом с кухней и импровизированной комнатой отдыха.

— Посмотри. По-моему, подборка получилась разнообразной.

Я открыла банку с лакомствами и бросила одно Гизмо. Он поймал его в воздухе. Потом достала из шкафа тарелку.

— Хочешь половину моего кекса?

Джилли отмахнулась, уже полностью поглощенная картинами.

— Я ела около трех.

— Ты вообще не спала?

— Кому нужен сон, когда говорит муза?

Улыбнувшись, я положила кекс на тарелку и поставила ее вместе с кофе на стол.

Джилли остановилась перед фотографией. Черно-белый снимок. Возраст и горе избороздили лицо мужчины морщинами. Но больше всего говорили его глаза. Они выставляли напоказ всю его боль.

— Это невероятно.

Она резко повернулась ко мне.

— Твой фотограф еще не согласился со мной встретиться?

Я плотно сжала губы.

— Фотограф предпочитает сохранять анонимность. Говорит, что так работы остаются честными.

Джилли закатила глаза.

— Ох уж эти драматичные художники. Тебе этот загадочный фотограф все-таки открылся.

— Потому что я согласилась позировать.

Джилли пересекла комнату. Несколько ожерелий на ее шее звякнули в такт шагам.

— Когда захочешь, ты умеешь быть убедительной. Я видела, как ты заключаешь сделки быстрее нью-йоркских арт-дилеров.

Она состроила самые жалобные щенячьи глаза. На женщине за шестьдесят это выглядело особенно забавно.

— Расскажи фотографу, какая я веселая. Очаровательная и до невозможности красивая.

Я не удержалась от смеха.

— Ты именно такая.

Она вздохнула и снова посмотрела на фотографию.

— Я бы с удовольствием устроила выставку только из работ этого автора.

— Могу спросить, но сомневаюсь, что фотограф согласится. Внимание — совсем не то, к чему он стремится.

Внимание было последним, чего хотела я. Мне его хватило бы на несколько жизней. Похороны. Суд. Репортажи к годовщине трагедии. Я хотела лишь создавать искусство, которое показывает правду человеческого опыта. Быть достаточно смелой, чтобы смотреть ей в глаза и не отводить взгляд. И не хотела, чтобы хоть одна душа узнала: за объективом стою я.

Джилли вскинула руки.

— Ладно, ладно. Оставлю тебя и твоего таинственного художника в покое. — В ее глазах заплясали озорные огоньки. — Но ты обязана сказать мне, красивый ли он.

Я громко рассмеялась.

— Скажи я, что красивый, ты никогда не отвяжешься.

Она картинно опустилась на стул у стола.

— Что поделать? Я безнадежный романтик.

Я осторожно села напротив.

— За это я тебя и люблю.

Она протянула руку и сжала мою.

— А у тебя как? Никакой красавчик не будоражит тебе кровь?

Мои губы дрогнули.

— Не могу сказать, что это входило в мои планы.

— Никогда не входит.

— Мне нравится моя жизнь такой, какая она есть. У меня хорошие друзья, Гизмо, любимая работа и начальница, которая раздражает меня лишь каждый третий вторник, если не умчалась в неизвестные дали.

Джилли расхохоталась своим громким, бесстыдным смехом, который я так любила.

— Правда, она еще и жутко любопытная. И хочет, чтобы ты была счастлива.