Смертельная смена

Один из вампиров на экране из рук вон плохо преследовал несчастную жертву, которой я к этому моменту уже вовсю мысленно желала поскорее умереть.

— Анна однажды предлагала обратить меня.

— Правда?

— Ага. Когда меня ранили ножом. — Я указала рукой на свой живот. У меня до сих пор остался шрам. Я давно о нем не вспоминала, но сейчас мне стало интересно, насколько сильно он растянется по мере того, как будет расти мой живот, и придется ли мне делать кесарево сечение из-за остаточных внутренних повреждений. Судя по тому, как действовал тот вампир, который ударил меня ножом, мне еще чертовски повезло, что у меня вообще сохранилась матка. — Я до сих пор иногда задаюсь вопросом, как у неё дела.

— Анна бессмертна. Я уверен, что с ней всё в порядке. — Он указал пальцем на женщину на экране, которая только что споткнулась во время своего побега. — Почему она не может просто нормально бежать? Наш ребенок точно пойдет в секцию легкой атлетики.

Я одарила его нервной ухмылкой, которой он не увидел. Это был первый раз, когда кто-то из нас произнес что-то конкретное о моей беременности с момента наших дезинфицирующих душей. Шутки над ситуацией были первым шагом на пути к нормальной жизни.

— Она не может бежать, потому что у них просто не хватило денег на более просторные декорации.

Женщина на экране теперь кричала еще громче по мере приближения вампира. По крайней мере, этот экранный вампир был горяч. Хотя он выглядел запыхавшимся от погони за ней, в то время как настоящий вампир никогда бы так себя не повел.

Ашер внезапно щелкнул пультом, выключая телевизор. Но крики не прекратились. Мы оба резко сели в постели.

— Это где-то совсем близко, — сказал он.

Одним движением он поднялся на ноги и принялся вытаскивать одежду из ящиков комода со своей стороны кровати. Я последовала его примеру со своей стороны, и он бросил на меня взгляд.

— Что? — спросила я.

— Ты остаешься здесь.

Я нахмурилась, застегивая бюстгальтер.

— Я не из таких, Ашер. — Я натянула футболку через голову.

— Пожалуйста. Ради меня.

Я стояла как вкопанная, застряв между действием и бездействием. Мне безумно хотелось пойти. Мне хотелось помочь. Я чувствовала себя запертой в тисках материнства, хотя у меня еще даже живота не было видно. Крики продолжались и Ашер был далеко не единственным, у кого за плечами оставалось упрямое прошлое.

Он тяжело вздохнул:

— Если там будут неприятности, обещай мне, что ты сразу уйдешь.

— Договорились, — отрезала я и быстро натянула брюки.

Я сунула ключ от каюты в карман, следуя за ним наружу. В коридоре уже скопился целый поток людей, перемещавшихся в полном беспорядке: в халатах и пижамах, босиком и в тапочках.

— Мне нужен врач!

Наш сосед по каюте стоял в коридоре, удерживая дверь открытой одной ногой и всматриваясь в растущую толпу.

— Здесь есть хоть один врач?

— Как же вовремя, — пробормотала я, пока Ашер проталкивался локтями вперед.

Я мысленно представила, как кто-то застает своего близкого человека в процессе сердечного приступа. Учитывая средний возраст на этом корабле, умноженный на обильные шведские столы… а затем до меня дошло, что я узнала этого человека. Это был отец двоих детей с нашего вчерашнего инструктажа по безопасности, тот самый, чей мальчик сегодня утром задыхался. Сейчас он выглядел изможденным, но его глаза вспыхнули надеждой при виде Ашера.

— Заходите, пожалуйста, быстрее, он в ванной…

Ашер протиснулся мимо него, и я последовала за ним. Мать склонилась над сыном, лежащим в ванне, её рука была полностью покрыта кровью.

— У него был сильный жар, он хотел принять ванну… — сквозь слезы объясняла она.

Она прижимала руку к груди и громко рыдала. По обе стороны от её мальчика были втиснуты подушки, и абсолютно всё вокруг было мокрым.

— Это вы. С сегодняшнего утра… — произнесла она, узнав Ашера. — Что с ним такое? Что не так с моим сыном?

Вот этот страх был куда больше похож на то, каким, по моему мнению, он и должен быть у матери.

— Давайте обмоем вашу руку. — Я опустилась на колени, потянула её вверх и увела в сторону, чтобы освободить Ашеру место для осмотра мальчика.

Она прижимала раненую ладонь к груди, точно раненого птенца. Мы с этой женщиной теснились друг с другом в коротком коридорчике, ведущем ко второй половине санузла. Я сунула её руку под раковину, и у меня включился режим автопилота.

— Что произошло?

— Его лихорадка, температура была такой высокой. Мне дали тайленол внизу, и я посадила его в ванну, и включила прохладную воду, как он и просил, а затем его начало трясти так, словно у него был припадок… Я не хотела, чтобы он проглотил свой язык, поэтому…

Это объясняло и подушки, и жуткую глубокую рану на её руке. Как жаль, что так много людей до сих пор верят в этот древний миф. Она зашипела, когда я принялась тереть рану мылом.

— Будет больно, — предупредила я, но слишком поздно.

— Я не хочу его оставлять… — Она начала отдергивать руку от струи воды.

Было очевидно, что она находится в состоянии глубокого шока. Не от потери крови, по счастью, её ребенок умудрился не задеть артерии, а от самого факта того, что её укусил собственный сын. Неудивительно, что всё, на что она была способна — это бессвязно кричать.

— Я знаю. Но нам нужно дать им место, чтобы погрузить его, хорошо? — сказала я, утягивая её обратно, чтобы закончить промывание раны.

Мимо нашей двери с грохотом пронеслись носилки, а затем послышался счет «три-два-один», под который медики скоординировано укладывали ребенка на жесткий щит. Я обмотала руку матери чистым полотенцем, и мы вышли из ванной, как раз застав, как каталка проезжает обратно в коридор.

— Я еду с ним, — потребовала мать.

Оно и к лучшему, потому что ей явно требовались швы, да и йод не помешал бы.

— Эй… — Я протянула руку и придержала последнего медика в цепочке. — Она его мама, и у неё сильно порезана рука. — Не было никакой нужды объявлять на весь коридор, что её покусал собственный сын.

Это оказался Мариус, тот самый бур из Южной Африки, с которым Ашер разговаривал сегодня утром. Его стрижка явно выдавала бывшую службу в армии, но лицо было добрым. Он коротко кивнул.

— Пойдемте со мной, — сказал он ей, а затем громким голосом скомандовал: — Дорогу! Расступитесь! — обращаясь к по-прежнему растущей толпе снаружи.