Страница 43 из 197
Глава 31.
Вечернее марево неспешно покрывало тёмно-синей завесой бесконечно длинный опустевший пляж с
вереницей отельных комплексов, пальмовыми рощами и вездесущими туристами, лениво
собирающимися на вечернюю трапезу. А в огромном ресторане рядом с бассейном бодрые официанты
сервировали столы, и повара в гигантских белых колпаках раскладывали поддоны, наполненные
различными яствами: овощное рагу, запечённая свинина, нежнейшее филе цыплёнка в
кисло-сладком соусе, всевозможные гарниры от пресловутых макарон пяти сортов до жареного
дикого риса и бархатистого картофельного пюре.
Ян медленно прохаживался вдоль рядов с едой, накладывая в широкую белоснежную тарелку то,
что приглянулось. Он потянулся, чтобы зачерпнуть половником томатный соус для пасты, как в
этот момент чья-то рука осторожно коснулась его запястья. Ян обернулся.
— Привет, — улыбаясь одними уголками губ, на него смотрела Леда.
И столько грусти было в этих глазах, столько одинокой печали и несказанной надорванной
тоски, что у Вишневича мгновенно защемило сердце, однако виду он не подал. Ян небрежно
стряхнул мешающую ладонь и продолжил прерванный процесс.
— Привет, — скупо отозвался в ответ, даже не глядя в глаза.
— А я вот только встала, — как бы промежду прочим пояснила Возняк, хотя её никто не
спрашивал. — Ты уже занял столик?
— Нет.
— А я уже заняла, — Леда улыбнулась как можно шире, мгновенно счищая с лица весь налёт
негатива. — Во-о-он там, смотри, на веранде в самом углу. Там не ветрено и открывается
приятная морская перспектива. Давай поужинаем вместе, м?
Она игриво склонила голову к плечу, незаметно приблизившись вплотную к собеседнику.
— Хорошо, — после недолгого молчания решил Ян.
Они присели за столик.
Морской бриз легонько ласкал их лица, теребя воздушные белые кудри Леды, в полумраке словно
осыпанные серебром ранних звёзд. Они молчали. И в этом томительном безмолвии скрывалось
больше слов, чем в самом продолжительном диалоге. Солнце давно потонуло в искристых волнах,
и снова поднялся небольшой шторм.
Леда пила вино, кислое и немного горчащее, будто бы в него насыпали чёрного перца, но она
почти не чувствовала вкуса, полностью сосредоточившись на том, кто сидел сейчас рядом,
основательно пережёвывая пищу и не глядя на неё.
— Красиво здесь, да?.. — всё же заговорила Возняк.
— Красиво, — спокойно отозвался Ян.
— Ты знаешь... Ты знаешь, в чём самая глобальная ошибка очень многих людей?
— В чём же? — не отрывая глаз от тарелки, безо всякого интереса поддержал разговор
Вишневич.
— Я думаю в том, что большинство уверено в своём всевластии над окружающим миром. Нам
внушили, что реальность — это то, что мы создаём сами, и у каждого есть право в любой момент
изменить эту реальность. И если что-то нужно в данный момент, достаточно лишь протянуть руку
и взять желаемое. Люди живут так, как будто они одни во вселенной, будто бы никогда не
умрут, почти не считаясь с теми, кто рядом. А ведь их миры столь же реальны, как и наш
собственный. Но понимаем мы это только тогда, когда натыкаемся на непробиваемую стену и
никак не можем дотянуться до нужной точки. Она вроде близко, но ты тянешься, тянешься,
тянешься... А расстояние не сокращается. И лишь тогда приходит осознание, что мир имеет
границы, тонкие, расплывчатые, нестабильные, но они есть. То, что ты некогда считал своим,
оказалось территорией совсем другого человека, а теперь этот человек оторвался, ушёл, его
мир больше не принадлежит тебе, а ведь это присутствие было таким естественным, само собой
разумеющимся...
На её глаза непроизвольно навернулись слёзы. Леда постаралась взять себя в руки, пригубила
вина. Бокал в её руках тихонько подрагивал от волнения.
Говорить было трудно. Ещё труднее было не видеть и не ощущать никакой реакции на сказанное
— Ян, как и прежде, был увлечён едой и, казалось, совсем не слушал.
Тем не менее, выдержав паузу, Возняк заговорила снова.
— Знаешь, вот я смотрю на это небо, море, песок... Это всё как будто не со мной. Как будто
я просто листаю рекламный проспект, смотрю на яркие картинки, радуюсь, но, когда вдруг хочу
коснуться, понимаю, что они неживые, ненастоящие. Всё это где-то есть, существует, но в моём
мире их нет. И я снова в своей серой мгле, в вакууме, в сырости и безысходности...
Ян отложил вилку и наконец посмотрел на собеседницу. Он смотрела долго и прямо, тяжёлым,
удушающим взглядом, от которого стыла кровь в жилах, и хотелось куда-нибудь немедленно
сбежать.
Леда стихла и всё ждала ответа.
— Послушай, — начал Вишневич, — мы ведь говорили с тобой об этом за неделю перед отлётом. Я
предлагал сдать путёвки, я предлагал даже попробовать кому-то из нас выбрать другой отель
или одному не ехать вовсе. Я согласен был отказаться от поездки даже с большими потерями. Мы
тогда вместе приняли решение, ты помнишь? Мы оба пришли к тому, что расстаёмся, и ты сама
сказала, что это справедливо после всего случившегося. На что же ты теперь жалуешься? О
каком вакууме и безысходности сейчас говоришь?
— Я не говорю о справедливости... — едва не плача, тихо произнесла Леда. — Да, это решение
было справедливым, но справедливость часто идёт вразрез с тем, чего хочет сердце. Разве ты
не видишь? Разве ты не чувствуешь, как мне плохо и одиноко тут? Разве не замечаешь, что я
всеми силами стараюсь сохранить то немногое, что ещё в нас осталось?.. Я просто стараюсь
быть хотя бы другом!..
— Другом? — усмехнулся Ян.
Нервная система потихоньку начинала сдавать, и холодное выражение его лица уже сменялось
проявлениями истинных эмоций, что неконтролируемо бушевали внутри.
— Другом, говоришь?.. А ты вообще знаешь, что означает это слово? Скажи мне, сколько у тебя
друзей? Сколько?! Тех самых друзей, с кем ты не трахаешься, когда понадобится?! — он резко
встал из-за стола. — Ты понятия не имеешь, что такое дружба, любовь, доверие! Всё верно, —
неожиданно спокойно произнёс Вишневич, отводя глаза, — в твоём мире всё подчиняется твоим
законам и только твоим. И мне очень жаль, что порой ты натыкаешься на кардинально иное
мнение. Наверное, для тебя это и впрямь жестоко.