Страница 96 из 160
Глава 59
Она обвела взглядом полигон, залитый мягким светом магических светильников, которые плавали под потолком, как маленькие ручные солнца, и в груди у неё разлилось тёплое, щемящее, почти материнское чувство, от которого перехватывало дыхание.
Двадцать три студента — её группа, её ответственность, её гордость, её маленькая армия. Келлан, всё ещё потирающий ушибленное плечо и ворчащий что-то себе под нос, но уже не жалующийся вслух, потому что понял: жаловаться бесполезно. Лейна, спокойная, как замёрзшее озеро, и такая же опасная под своей безмятежной маской.
Мирра, которая только что поставила щит лучше, чем когда-либо за всю свою недолгую магическую жизнь, и теперь смотрела на свои руки так, будто видела их впервые. И остальные — те, кто ещё две недели назад путал руну огня с руной света, запинался в простейших заклинаниях и боялся подойти к полигону ближе чем на пять шагов, а теперь стояли здесь, на песке, плечом к плечу, как настоящие боевые маги.
— На сегодня всё, — объявила она, и её голос, только что звеневший сталью, вдруг смягчился, стал почти домашним. — Завтра тренировка в то же время. Не опаздывать, иначе заставлю бегать вокруг полигона с утяжелителями. И не забудьте размяться перед сном — ванна с солью, лёгкая растяжка, массаж уставших мышц, — иначе завтра будете ходить как деревянные истуканы. Ужинайте плотно, спите крепко. Турнир близко.
Студенты, выдохнувшие с таким облегчением, будто с их плеч сняли гору, начали расходиться. Кто-то шутил, хлопая товарищей по плечам, кто-то с жаром обсуждал тактику, размахивая руками, кто-то просто мечтал о горячем ужине в столовой и мягкой постели в общежитии. Элиан смотрела им вслед, прислонившись к стойке с учебными жезлами, и чувствовала, как в груди разливается тёплое, почти осязаемое чувство гордости. Она гордилась ими так, как не гордилась ничем в своей жизни — ни своими собственными достижениями, ни своими званиями, ни своими наградами. Эти дети, эти нелепые, неуклюжие, упрямые, невероятные дети стали для неё чем-то большим, чем просто студентами.
Она не заметила, что за ней наблюдают. Не почувствовала. А ведь обычно она чувствовала всё — у неё была чуйка, отточенная годами опасной службы, способность ощущать чужой взгляд затылком. Но этот взгляд был особенным. Тёплым. Обволакивающим. Родным.
Рейнар стоял на галерее, опоясывающей полигон по второму ярусу, в глубокой тени массивной мраморной колонны, увитой резными каменными лозами, где его невозможно было заметить снизу. Он пришёл сюда полчаса назад — с официальной, совершенно невинной целью проверить состояние тренировочного инвентаря и заодно подписать какую-то скучную заявку от завхоза. Но он застрял. Прирос к полу. Прикипел взглядом. Не мог уйти, даже если бы захотел, а он, честно говоря, не хотел. Он стоял, прислонившись плечом к холодному камню колонны, и смотрел на неё, забыв дышать.
Она была великолепна. Боги, как же она была великолепна.
Не в том смысле, в каком женщины бывают великолепны на светских балах и королевских приёмах, в шёлковых платьях, струящихся по полу, с бриллиантами в волосах и с веерами в холёных пальчиках. Нет, балы и бриллианты были не про неё. Она была великолепна в своей стихии, на своём поле боя. В простой, чуть великоватой тренировочной мантии тёмно-синего цвета, которая развевалась при каждом её резком движении, подчёркивая стремительность фигуры.
С учебным жезлом в руке — старым, немного поцарапанным, но держащим заряд как новый. С голосом, который звенел, как лучшая оружейная сталь, и перекрывал шум полигона, не срываясь на визг. Она командовала, поправляла, подбадривала, требовала, вбивала в своих студентов знания с той беспощадной, но любящей настойчивостью, на которую способен только настоящий учитель. И студенты слушались её не из страха, не из-под палки.
Они слушались из уважения. Из того особого, глубокого, почти священного уважения, которое невозможно приказать, купить за деньги или получить по наследству. Его можно только заслужить — потом, кровью, временем, верой.
И она заслужила его. Заслужила сполна.
НАША САМКА, — прогудел дракон глубоко внутри него, и в этом низком, рокочущем голосе, похожем на отдалённые раскаты грома, было столько гордости, столько собственнического, первобытного удовлетворения, что Рейнар едва не рассмеялся в голос, сдержавшись в последний момент. Дракон ворочался в его сознании, как огромный довольный кот, и от его мурлыканья вибрировало всё тело. — ПОСМОТРИ НА НЕЁ. ТОЛЬКО ПОСМОТРИ. ОНА СТРОИТ ИХ, КАК СТРОЕВОЙ ОТРЯД ПЕРЕД РЕШАЮЩЕЙ БИТВОЙ. ОНА ДЕЛАЕТ ИЗ НИХ ВОИНОВ. НАСТОЯЩИХ ВОИНОВ, РЕЙНАР. ИЗ ЭТИХ НЕУКЛЮЖИХ ПТЕНЦОВ, КОТОРЫЕ ДВЕ НЕДЕЛИ НАЗАД БОЯЛИСЬ СОБСТВЕННОГО ЖЕЗЛА И ПУТАЛИСЬ В ДВУХ РУНАХ. ОНА — ПРИРОЖДЁННЫЙ ЛИДЕР. СИЛЬНАЯ. УМНАЯ. ПРЕКРАСНАЯ. ПОСМОТРИ, КАК ОНА ДВИГАЕТСЯ, КАК ОНА ГОВОРИТ, КАК ОНА УЛЫБАЕТСЯ. Я ХОЧУ УКУТАТЬ ЕЁ В КРЫЛЬЯ И НИКУДА НЕ ОТПУСКАТЬ.
— Я знаю, — прошептал Рейнар одними губами, не в силах сдержать улыбку, которая сама собой расползалась по его лицу. Улыбку, полную нежности и какого-то щемящего, почти болезненного счастья. — Я всё это знаю.
ТЫ ДОЛЖЕН ГОРДИТЬСЯ ЕЮ. МЫ ДОЛЖНЫ ГОРДИТЬСЯ. ОНА — НАША ПАРА. НАША ИСТИННАЯ. ТА, КОГО МЫ ЖДАЛИ ВСЮ ЖИЗНЬ.
— Она пока не наша, — возразил Рейнар, но в его голосе не было горечи, только спокойная констатация факта и бесконечное терпение.
ОНА ВСЕГДА БЫЛА НАШЕЙ, — упрямо прогудел дракон, и в его тоне послышалась вековая мудрость, древняя, как сам мир. — ДАЖЕ КОГДА ТЫ, ГЛУПЕЦ, ОТПУСТИЛ ЕЁ. ДАЖЕ КОГДА ОНА НЕНАВИДЕЛА НАС И СМОТРЕЛА ТАК, БУДТО МЫ — ПУСТОЕ МЕСТО. ОНА — НАША. ЭТО НАПИСАНО В ЗВЁЗДАХ, В КРОВИ, В САМОЙ ТКАНИ МИРОЗДАНИЯ. И МЫ БУДЕМ ЖДАТЬ СТОЛЬКО, СКОЛЬКО НУЖНО. ХОТЬ ВЕЧНОСТЬ. ХОТЬ ДВЕ ВЕЧНОСТИ. МЫ УПРЯМЫЕ, РЕЙНАР. МЫ — ДРАКОНЫ.
Рейнар прислонился плечом к колонне, ощущая холод камня даже сквозь ткань своей форменной мантии декана, и продолжал смотреть, не в силах оторваться. Элиан только что закончила тренировку — он видел каждую деталь, каждую мелочь с той чёткостью, какую даёт только драконье зрение.
Видел, как она поправляет мантию небрежным, усталым жестом, как убирает выбившуюся прядь волос, цвета тёмного мёда, за ухо, как улыбается проходящей мимо Мирре — той самой тихой девочке, которая только что поставила свой лучший щит, — и говорит ей что-то ободряющее, от чего лицо Мирры озаряется счастливым румянцем. И в этот самый момент что-то в нём дрогнуло. Сломалось и одновременно склеилось заново.