Страница 74 из 160
Глава 47
— Ты знаешь о Совете? — спросил он тихо, изменившимся голосом. В нём появилась какая-то новая, тревожная нота.
— Я умею читать, Рейнар. — Она чуть ослабила хватку, но не отпустила. — Я читала о драконьих кланах. О вашей иерархии. О том, что Совет старейшин управляет всеми вами, как кукловоды, как тени за троном. Я знаю, что они не одобряют связи с людьми, что это для них табу, преступление, осквернение крови. Я сложила два и два. Четыре года я думала, ненавидела, гадала, а потом начала читать. И пазл начал складываться. Это они? Это они заставили тебя уйти тогда? Они приказали тебе разорвать нашу связь? Угрожали?
Рейнар молчал. Но его молчание было громче любого крика. Громче драконьего рёва. Громче боевых заклинаний, которые он метал на полигонах. Оно звенело в ушах, давило на виски, проникало под кожу, и в этом молчании было всё — признание, боль, стыд, отчаяние.
— Скажи мне, — потребовала она, и голос её сорвался, дал трещину. — Скажи мне правду, Рейнар. Я имею право знать. Я заслужила это. Четыре года я жила с мыслью, что ты меня предал, что я была для тебя просто игрушкой, что ты наигрался и бросил. Я просыпалась с этой мыслью и засыпала с ней. Я смотрела в зеркало и ненавидела себя за то, что недостаточно хороша для тебя. Я имею право знать, что всё это было ложью. Я имею право знать, что ты сделал это ради меня. Скажи!
— Ты имеешь право, — повторил он, и его голос прозвучал глухо, как дальний, ещё не родившийся раскат грома над горами. Он поднял руку — медленно, будто преодолевая сопротивление воды — и накрыл её пальцы, сжимающие его мундир, своей ладонью. Его кожа была горячей, почти обжигающей. — Ты имеешь на это полное право. Но знание — это тоже опасность, Элиан. Понимаешь? Чем больше ты знаешь, тем больше они будут считать тебя угрозой. Не просто досадной помехой, не просто человеческой женщиной, которая соблазнила дракона, а — угрозой. Тем, кто знает слишком много. Тем, кого нужно устранить. Тем больше причин у них будет…
— Убить меня? — закончила она за него, и слова эти упали в пространство между ними, как ледяные кристаллы. — Ты этого боишься? Что они убьют меня?
— Я этого знаю. — Он поднял вторую руку и коснулся её щеки. Её кожа была холодной, а его ладонь — горячей, как раскалённый камень. Контраст был настолько резким, что она чуть не вскрикнула. Он гладил её большим пальцем по скуле — осторожно, почти невесомо, будто она была сделана из тончайшего, драгоценного стекла и могла разбиться от одного неверного движения. — Я не боюсь, Элиан. Я знаю. Они уже угрожали мне. Четыре года назад. В ночь перед тем, как я пришёл к тебе в аудиторию и сказал те слова, за которые я себя никогда не прощу. Ко мне явился посланник Совета. Один из младших старейшин, мой дальний родственник, тот, кому я когда-то доверял. Он сказал — дословно, — что если я не разорву нашу связь немедленно, если не оборву все контакты, если не заставлю тебя исчезнуть из моей жизни, тебя казнят. Показательно. Прилюдно. При всём клане. Чтобы другим человеческим женщинам неповадно было охотиться на драконов. Чтобы ни одна смертная не смела даже мечтать о том, чтобы встать с нами вровень.
Элиан замерла. На этот раз — по-настоящему. Сердце пропустило удар. Потом второй. Потом третий. А потом забилось снова — где-то в горле, быстро, гулко, оглушительно, как боевой барабан, как молот по наковальне. Она смотрела на него во все глаза, и в голове проносились вихри обрывков — мысли, воспоминания, догадки, которые теперь, наконец, срастались в единую, чёткую, ужасающую картину. Та ночь. Аудитория четыреста четыре. Его ледяной, как арктический ветер, голос: «Тебе не место в моём мире. Ты недостаточно сильна. Ты недостаточно хороша. Ты — слабость, которую я не могу себе позволить. Уходи и никогда не возвращайся». Его глаза — пустые, мёртвые, будто он сам умер внутри. Его уход — не оглянувшись, ни разу не сбившись с шага.
— Ты ушёл, чтобы спасти меня, — прошептала она, и это был не вопрос.
— Да. — Его большой палец всё ещё гладил её скулу.
— Ты соврал мне тогда. Сказал, что я слабая. Что я недостойная. Что я — твоя ошибка. Чтобы я тебя возненавидела и не искала встречи.
— Да. Я специально бил в самое больное. Я знал твои уязвимости. Знал, что ты сомневаешься в себе. И я использовал это, потому что… потому что это был единственный способ заставить тебя уйти. Если бы я сказал правду, ты бы осталась. Ты бы сказала: «Я не боюсь, я пойду с тобой против Совета». И тогда ты была бы мертва уже через неделю.
— Ты разбил мне сердце, Рейнар. — Её голос задрожал, и из уголка глаза выкатилась слеза — горячая, обжигающая, — и потекла вниз, туда, где его ладонь касалась её щеки. — Ты растоптал меня. Ты уничтожил меня. Ты сделал это намеренно, хладнокровно, потому что думал, что так я останусь жива.
— Да. — Его голос сорвался на последнем слове. Он зажмурился, и на его лице отразилась такая мука, такая агония, что Элиан показалось — она видит лицо человека, которого заживо сжигают на костре. — И я жалею об этом каждый день моей жалкой, бесконечно долгой жизни. Каждую ночь, когда не могу уснуть и вижу твоё лицо там, в аудитории, когда свет погас в твоих глазах. Каждую минуту, когда дышу, ем, хожу, говорю с коллегами — я всё время думаю только об одном. Что я струсил. Что я предал тебя. Что я жалею. Что я не боролся. Что я не бросил вызов Совету, не плюнул на их законы, не увёз тебя на край света, где они не смогли бы нас найти. Но я испугался, Элиан. Не за себя — за тебя. Испугался до дрожи в коленях, до тошноты, до звона в ушах. Испугался, что моя любовь, моя проклятая, эгоистичная любовь, станет для тебя смертным приговором. И цена, которую я заплатил — разбитое сердце, одиночество, твоя ненависть, — казалась мне меньшим злом, чем твоя могила.
Элиан стояла, глядя на него, и мир качался у неё под ногами. Балкон, горы, закат — всё поплыло, потеряло очертания, утратило смысл. Она думала об этом четыре года. Четыре долгих, мучительных года она прокручивала в голове сотни вариантов. Почему он ушёл? Почему сказал те слова? Почему не боролся за них? Она представляла себе, что у него была другая — молодая, красивая, чистокровная драконица, которую одобрил бы Совет. Представляла, что она была для него просто забавой, экспериментом, игрушкой на один семестр. Что он просто наигрался и выбросил её, как ломаный артефакт. И каждый из этих вариантов был мучителен по-своему, каждый оставлял на душе новый ожог.