Страница 158 из 160
В его руках, надежно зафиксированное, как самый ценный в мире артефакт, покоилось нечто, завернутое в мягкое одеяльце цвета драконьего пламени. Алое с золотой каймой, оно переливалось в руках Верховного дракона, как сгусток утренней зари. Из складок ткани выглядывало крошечное личико. Пухлые, налитые младенческой розовостью щёки. Идеальный, крошечный носик, который сейчас забавно морщился. И глаза. Огромные, невозможные, распахнутые настежь в этот новый, большой мир. Золотые. С вертикальными зрачками. Чистая, концентрированная драконья кровь, смешанная в священном браке с человеческой душой, подарила этому ребёнку нечто запредельное. Глаза отца — два жидких солнца, и волосы матери. Мягкие тёмно-алые завитки уже пробивались на макушке, обещая в будущем ту самую огненную гриву, которая так бесила и так восхищала Рейнара при каждой их стычке.
Аудитория взорвалась.
Это не был гул или гомон. Это была детонация. Шепот перешёл в приглушённый восторженный визг за секунду.
— О великие предки, смотрите, это она! — зашептала Мирра, прижимая сжатые кулачки к груди так сильно, что побелели костяшки. Её глаза наполнились влагой моментально. — Наследница! Я видела её лишь единожды, на тайной церемонии имянаречения в Храме Пламени, но она уже так выросла! Только посмотрите на эти щёчки! — её голос сорвался на благоговейный писк.
— Какие глаза! — выдохнула Лейна, которая после событий прошлогоднего турнира сбросила маску ледяной стервы и стала значительно более эмоциональной, чем кто-либо мог ожидать. Сейчас она выглядела так, будто готова была разрыдаться от умиления, вцепившись ногтями в край парты. — Они светятся изнутри!
— Это же Декан! — зашипел кто-то с задних парт, парень в очках, который явно пропустил момент входа. — Верховный дракон пришёл прямо на лекцию! И у него в руках ребёнок! Живой! Младенец! В аудитории!
Элиан медленно, очень медленно, словно хищник перед прыжком, повернулась к двери. Её лицо оставалось безупречно спокойным — ледяная маска боевого магистра, отработанная годами службы, не дрогнула ни на миг. Никто не увидел бы в ней смятения. Но студенты, которые знали её, которые изучали каждый её жест, каждое движение бровей, увидели главное. В глубине её глаз, в самой бездне грозовых зрачков, заплясали искры. Тот самый сумасшедший, живой, горячий огонь, который появлялся только в присутствии одного-единственного существа во всей вселенной.
— Рейнар, — произнесла она, и голос прозвучал ровно, как натянутая струна контрабаса. Но любой, у кого был хотя бы зачаток слуха, уловил в нём вибрирующие нотки подступающего, сдерживаемого с чудовищным трудом смеха. — Осмелюсь напомнить, что у нас в разгаре лекция. Сравнительная теория. Старший курс.
— Я в курсе, любовь моя, — ответил он, и его голос, глубокий, с лёгкой хрипотцой невыспавшегося дракона, заполнил каждый угол. Он ни капли не смущался. — Я был в курсе расписания ещё тогда, когда ты его составляла. Но, видишь ли, у нас, кажется, был договор. Склероз — не драконья болезнь.
Он шагнул в аудиторию. Студенты, повинуясь древнему, инстинктивному приказу силы, расступились перед ним, как море перед пророком. Парты отодвигались сами собой, подчиняясь волне его ауры.
— Я работаю, ты занимаешься домом. Так? — процитировал он их утреннюю клятву, подходя к кафедре.
— Так, — ответила Элиан, и её пальцы, сжимающие мел, чуть побелели.
— Тогда забирай. — Он протянул ей ребёнка с таким выражением лица, с каким вручают ключи от спасённого мира. С невероятной, испепеляющей нежностью и лёгким отчаянием смертельно уставшего отца. — Я устал. Я воин, Элиан, а не нянька в полном смысле этого слова. Эта мелкая леди не спала всю ночь. Всю! Она съела мой завтрак. Ты скажешь, что это нормально, но она каким-то чёрным ритуалом перетянула из моей тарелки омлет с драконьим перцем, просто посмотрев на него! А ещё она подожгла занавески в моём кабинете. Мой кабинет, Элиан! А ей, на минуточку, всего четыре месяца от роду. Она не должна уметь фокусировать внутренний источник для воспламенения предметов! И, как вишенка на торте, она категорически, абсолютно, тотально отказывается признавать мой авторитет.
В аудитории повисла звенящая, стеклянная тишина. Все смотрели на Верховного дракона, у которого на скулах играли желваки, а в волосах, кажется, запуталась какая-то пушинка из распотрошённой подушки.
— Интересно, — пробормотала Элиан, и голос её дрогнул от подступающего смеха, когда она смотрела на их дочь, которая в ответ на тираду отца довольно загукала, — интересно, в кого же это она такая своенравная?
Руки Элиан уже сами, отдельно от разума, потянулись к дочери. Это было древнее, как сама жизнь, движение матери.
— В тебя, разумеется, — Рейнар переложил драгоценный свёрток в её руки с таким видимым, неприкрытым облегчением, будто скинул с плеч гору. — Я-то был спокойным, покладистым ребёнком. Моя мать не знала горя.
Зал грохнул от смеха. Студенты больше не могли и не хотели сдерживаться. Келлан уткнулся лицом прямо в разложенный конспект, его плечи тряслись от крупной, беззвучной дрожи. Он рыдал от смеха, кусая пергамент. Лейна тихо взвизгивала, уткнувшись лбом в плечо Мирры, а та смотрела на эту сцену с выражением абсолютного, неземного, апокалиптического счастья. Так, будто прямо сейчас, на её глазах, вершатся величайшие легенды мира, и она — их единственный достоверный летописец.
Элиан приняла дочь. Малышка, крошечная леди с глазами-солнцами, мгновенно успокоилась. Только что на кончиках её пухлых пальцев плясали микроскопические язычки пламени (бедные занавески в кабинете декана, значит, действительно пострадали не на шутку), но стоило ей вдохнуть запах матери, услышать биение её сердца — пламя погасло, оставив после себя лишь запах миндаля и корицы. Она уткнулась личиком в сгиб плеча Элиан, туда, где под мантией светилась золотая метка, и довольно, басовито засопела.
— Привет, моя маленькая, — прошептала Элиан, и весь лёд в её голосе растаял, обнажив такую теплоту, что у сидящих на первых рядах защипало в носу. Она коснулась губами мягких, тёмно-алых завитков на макушке дочери. — Твой папа — самый невыносимый, самый наглый и самый громкий дракон во всех известных и неизвестных мирах. Ты уже поняла это, да? Почувствовала своей маленькой, но такой грозной душой?
Малышка что-то пролепетала на своём, гортанном младенческом языке. Звук, подозрительно похожий на короткое «ыгы», прозвучал как абсолютное, железобетонное согласие с аргументацией матери.