Страница 124 из 160
Глава 73
— Мы так не договаривались, декан, — сказала она, и её голос, чистый, звонкий, невероятно спокойный, усиленный магией, разнёсся над стадионом. Каждое слово было ударом. Слово проникало в каждый уголок, достигало каждого уха, заставляя вибрировать самые потаённые струны души.
По трибунам пробежала дрожь. Синхронный, коллективный вздох. Кто-то нервно, истерически рассмеялся, не в силах выносить напряжение. Рейнар побледнел так, что даже его загар цвета бронзы не мог этого скрыть. Она видела всё — как дёрнулся его кадык в судорожном глотке, как сжались до побелевших костяшек пальцы, всё ещё сжимающие её свободную руку.
— Вы хотели меня уволить, — продолжала она, и в её голосе, до этого обманчиво спокойном, зазвенела закалённая сталь, та самая, что выплавилась в ней за эти четыре года. — С первого же дня, как я переступила порог этой Академии. Вы, не скрываясь, говорили мне, что я слабое звено. Что я выскочка без роду и племени. Что я не заслуживаю даже стоять на этом камне, не то что учить ваших драгоценных студентов. Вы, лично вы, давали мне невыполнимые задания, чтобы я сломалась. Вы подсылали ко мне иллюзии, питающиеся моими самыми тёмными страхами. Вы взрывали тарелки моих коллег, стоило им подойти ко мне слишком близко. Вы ревновали, как дикий, обезумевший зверь, и делали всё возможное и невозможное, чтобы я собрала вещи и ушла.
Она сделала паузу. Длинную, мучительную паузу, которая растянулась в вечность. Воздух можно было нарезать ломтями. Рейнар на коленях казался живой статуей, высеченной из отчаяния. Он ждал приговора, и на его лице застыло выражение человека, который готов принять любую кару.
— Но я не ушла, — сказала она, и её голос вдруг стал тише, проникновеннее, обретая какую-то новую, глубоко личную интонацию. — Я осталась. Я, стиснув зубы, прошла через весь этот ад, который вы мне устроили. Я стала сильнее. Я завоевала уважение. Я доказала, что достойна быть здесь, и никакие ваши драконьи интриги не смогли этого изменить. И теперь, когда я стою на вершине, когда я выжила, вы хотите меня уволить? — Она покачала головой, и её алая, туго заплетённая коса, перекинутая через плечо, качнулась в такт этому движению, как язык пламени. — Нет, Рейнар. Так это не работает. Я останусь назло. Назло вам. Назло вашему Совету старейшин. Назло каждому, кто считает, что таким, как я, здесь не место.
Она наклонилась. Медленно, невыносимо медленно, сокращая последние сантиметры пространства между ними. Теперь их лица разделяла лишь пара ладоней. Она видела всё несовершенство его кожи, морщинки у глаз, залёгшие от вечного прищура, соль и сажу на щеках, и каждую, отдельно взятую золотую искру, танцующую в бездонном янтаре его глаз. Она смотрела в самую его душу.
— Ваше «истинное» бесит меня ничуть не меньше, чем ваша непомерная, чудовищная драконья гордость, — прошептала она. Но так как микрофон был у её губ, этот интимный, сокровенный шёпот разнёсся над стадионом подобно раскату грома. — То, что вы дракон, не даёт вам права решать за меня. Ни сейчас. Ни четыре года назад, в аудитории 404. Ни когда-либо ещё.
Она выпрямилась. Расправила плечи. Снова обвела взглядом замершие трибуны. А потом снова посмотрела на него. И в её глазах, в самой глубине её серебряных глаз, где раньше полыхала сталь, зажёгся новый огонь. Тёплый. Живой.
— Так что... — Она сделала паузу. На этот раз самую долгую, самую жестокую, заставив его затаить дыхание, и отчётливо увидела, как в его зрачках погасла надежда, уступая место чёрной пустоте обречённости. — Я согласна, Рейнар. Я согласна стать вашей парой.
Трибуны взорвались. Нет, они не просто ахнули — это был настоящий вулкан человеческих эмоций. Крик восторга, рёв облегчения, свист, топот тысяч ног по каменным ступеням. Всё смешалось в оглушительную какофонию, от которой, казалось, завибрировали вековые камни, видевшие ещё возведение Академии. А Рейнар выдохнул. Этот выдох был похож на звук разжатой пружины. Он держал дыхание все эти бесконечные секунды, и теперь его плечи рухнули вниз, спина ссутулилась, а в глазах, которые за миг до этого были чёрными от отчаяния, вспыхнуло такое ослепительное облегчение, такая безграничная, детская радость, что у Элиан предательски защипало в глазах.
— Но, — добавила она, резко, как пощёчина, и он снова замер, превратившись в слух. Она подняла палец вверх, призывая к тишине не только его, но и весь ревущий стадион. — Но деканом я останусь. Я заслужила это место. Я своей кровью и потом, своими бессонными ночами и мёртвыми студентами, доказала, что достойна его. И если вы, декан Рейнар, думаете, что ваша метка, кольцо или свадебный обряд дадут вам право указывать мне, что делать, как жить и чем дышать, — вы глубоко и фатально ошибаетесь. Я не стану вашей собственностью. Я стану вашей парой. Это разные вещи.
Она протянула ему руку — ту самую, которую он держал двое суток, пока она была без сознания, не смыкая глаз, прощаясь с жизнью, которой он не мыслил без неё. Жест не помощи, а приглашения. Жест равного.
— И попробуйте только ещё раз решать за меня, Рейнар огненных крыльев. Попробуйте. И клянусь вам памятью всех, кого я потеряла, ваша драконья гордость пострадает сильнее, чем от самого изощрённого тёмного заклинания.
Он смотрел на неё. Его губы дрогнули. Это не была улыбка в привычном понимании — это было что-то гораздо большее. Это было похоже на религиозный экстаз, на благоговение, которое древние испытывали перед своими богинями. На восхищение, смешанное с первобытным ужасом перед её силой. На любовь — такую огромную, такую гипертрофированную, что она не помещалась в его теле и выплёскивалась наружу золотым, сияющим ореолом из его глаз.
— Ты невозможная женщина, — сказал он. Его голос не был усилен магией. Он прозвучал хрипло, сорванно, и был слышен только ей одной. — Ты самая невозможная, самая упрямая, самая невыносимая женщина из всех, кого когда-либо носила эта земля.
— Я знаю, — ответила она, и её губы, наконец, растянулись в той самой улыбке, которую он любил больше жизни, — дерзкой, немного кривоватой, с искорками смеха в уголках. — И ты всё равно хочешь на мне жениться?
— Больше всего на свете, — выдохнул он, и в этих трёх словах было больше правды, чем в иных многотомных клятвах.