Контракт с драконом. Ловушка любви

Глава 72

А она осталась. Одна. В пустой, пропахшей озоном и её собственной болью аудитории. В тот момент она умерла. Прежняя Элиан, восторженная выпускница, верящая в любовь и справедливость, рассыпалась в прах. И из этого пепла родилась новая женщина — опасная, целеустремлённая, со стальным стержнем вместо позвоночника и с единственной, испепеляющей клятвой, выжженной на сердце калёным железом: «Я вернусь. Я поднимусь так высоко, что ты, потомок Великого Рода, не сможешь меня игнорировать. Я добьюсь всего сама, я стану той, кого ты будешь видеть каждый день. И тогда, Рейнар, ты пожалеешь о каждом своём слове. Ты будешь смотреть на меня и захлёбываться сожалениями».

И она вернулась. Она не просто поднялась — она взлетела, разбивая крыльями все преграды и стереотипы. Она стала лучшей на курсе магистров, и её дипломная работа наделала шуму в учёных советах трёх королевств. Она пережила кошмарную практику в Диком лесу, где каждый второй день грозил смертью, и вышла оттуда не просто выжившей, но и овеянной славой. Она завоевала искреннее уважение лучших студентов и молчаливое признание коллег. Она пережила предательство Кайана — того, кого считала другом, кто подставил её под удар Тьмы, чтобы завладеть её магией. Она потеряла свою магическую подпись, свой уникальный дар, и едва не сошла с ума от пустоты, разверзшейся внутри. Она едва не умерла, цепляясь за жизнь на холодном полу Запретной секции, пока тьма пожирала её изнутри. Она прошла через все круги личной преисподней, выковав себя заново из боли и упрямства.

И теперь он, тот самый человек, что стал причиной её падения и её восхождения, стоял перед ней на коленях и просил её руки.

Но это было не всё. Её память, безжалостная и услужливая, подкидывала другие картины, яркие, как осколки витража.

Первый день в Академии в качестве преподавателя. Его кабинет, пропитанный запахом дорогого табака и его собственной, драконьей магии. Он сидел в кресле, вальяжный и снисходительный, и его голос, ледяной и официальный, резал без ножа: «Я голосовал против вашей кандидатуры, магистр. Вы — слабое звено. Выскочка, которую взяли из жалости, чтобы заполнить дыру в расписании. Посмотрим, как долго вы продержитесь». Его кривая, высокомерная улыбка, его взгляд, скользнувший по ней, как по пустому месту, — всё это было новым, изощрённым ударом хлыста. Он делал вид, что между ними ничего не было. Он стёр её прошлое, её боль, её любовь. И в тот момент она поняла, что война только началась.

Практика в Диком лесу. Изматывающий переход, ночь у костра, вокруг — измученные, но довольные студенты. И тут — она. Иллюзия, подосланная им. Чудовищный дракон, сотканный из дыма и ненависти, который говорил голосом Рейнара, но её словами, её страхами, её спрятанной глубоко внутри болью. «Ты была для него игрушкой. Развлечением на пару ночей. Он наигрался и выбросил тебя, как выбрасывают надоевшую или сломанную вещь. Ты — никто».

Она развеяла это наваждение голыми руками, даже не вставая с бревна, вложив в заклинание столько ярости, что воздух вокруг заискрился. А наутро пришёл его вестник — огненная птица, прокричавшая на весь лагерь его голосом, публично, унизительно: «Магистр Элиан, слышал, у вас неприятности. Может, вернётесь под защитное крылышко Академии? Здесь, в безопасных стенах, у вас будет куда больше шансов выжить». Она разбила артефакт вызова вдребезги, не проронив ни слова, под потрясёнными взглядами студентов. Это была его война, его методы — жестокие, унизительные, драконьи.

Коридор, ведущий в преподавательское крыло. Случайная царапина на ключице, полученная на тренировке. Он прижал её к холодной каменной стене с такой скоростью и яростью, что у неё перехватило дыхание. Его пальцы, горячие, как печные угли, дрожали, касаясь крошечной ранки, а в глазах плескался настоящий, животный ужас. «Я запрещаю тебе получать повреждения. Ты слышишь меня? Запрещаю». А потом он сделал то, что не укладывалось в голове. Он склонился к её шее и исцелил царапину своим дыханием, пламенем, самой своей сутью, и она стояла, парализованная, чувствуя, как стена ледяной ненависти, которую она возводила четыре года, даёт первую трещину, оплавляется под натиском его жара.

Ночь в его кабинете. Она принесла ему официальную жалобу, написанную по всей форме, и собиралась уйти, сохраняя холодный профессионализм. Он догнал её у двери, выхватил лист и разорвал его в клочья, даже не прочитав. «Вы ведёте себя как раненый зверь, декан. Я думаю, вы до смерти боитесь, что я действительно вас забуду», — бросила она, глядя на медленно опускающиеся на пол обрывки бумаги. И он, он, который никогда ни перед кем не склонял головы, тихо, одними губами, признал: «Ты права». Это была самая оглушительная победа в её жизни.

Балкон, залитый лунным светом. Разговор на грани крика. Он сжимал оплавленные, дымящиеся перила, с которых сорвался один из его студентов, и его слова были полны такой усталой, выстраданной боли, что у неё всё сжалось внутри. «Я пытался заставить тебя уйти, Элиан. Я делал всё, чтобы ты возненавидела меня и сбежала отсюда. Я хотел, чтобы ты ушла сама, пока была жива и свободна. Пока они до тебя не добрались». И его ответ на её немой вопрос: «Что изменилось сейчас?» — «Теперь я скорее убью любого, кто посмеет к тебе прикоснуться, чем позволю тебе уйти».

Запретная секция. Кромешная тьма, боль, разрывающая сознание на части, и ледяная пустота на месте, где раньше пульсировала её магия. Она умирала на холодном полу, и последнее, что она помнила, — это ужас от того, что она так и не успела сказать ему... Что? Что ненавидит? Что любит? А потом — тепло. Сильные, дрожащие руки, подхватившие её с пола с такой осторожностью, будто она была величайшей драгоценностью мира. Его голос, сорванный, хриплый от слёз, прорывающийся сквозь пелену боли: «Тише, тише, Элиан. Я здесь. Я нашёл тебя. Я больше никогда, слышишь, никогда никуда не уйду. Прости меня. Прости за всё». И его огромные, перепончатые крылья, пахнущие грозой и огнём, сомкнувшиеся вокруг неё, как непробиваемый защитный кокон, отрезая от всего мира. И его губы — сухие, горячие, лихорадочные, — касающиеся её лба, её век, уголка губ. Почти целомудренно, но с такой концентрированной, невыносимой нежностью, что её одежда высыхала от жара его тела, а сердце, готовое остановиться, снова начинало биться.

Всё это — четыре года войны и любви, ненависти и нежности, унижений и самопожертвования — пронеслось в её голове за одно бесконечно короткое мгновение. Кадры из прошлого, звуки, запахи, прикосновения — всё смешалось в оглушительный, ослепительный коктейль, от которого закружилась голова.