Страница 120 из 160
Глава 71
Воздух над Академией Вековечных Наук сгустился до состояния расплавленного стекла. Он был тяжёлым, вязким, пронизанным остаточными эманациями только что отгремевшего тёмного заклинания и дрожащим от невыносимого, звенящего напряжения.
Огромный стадион, вырубленный прямо в скальной породе острова, обратился в гигантскую чашу безмолвия. Никто — ни единая живая душа среди тысяч собравшихся — не смел вдохнуть. Сотни людей: студенты младших и старших курсов, чьи мантии сливались в пёстрое, взбудораженное море; преподаватели, многие из которых помнили ещё те времена, когда само имя Рейнара заставляло трепетать врагов королевства; почётные гости в сверкающих орденских лентах, прибывшие из самой столицы; ректор, чьё морщинистое лицо застыло в непроницаемой маске, хотя пальцы, сжимавшие подлокотники кресла, давно побелели; и даже королевские посланники, те, что прибыли с тайной инспекцией, — все, абсолютно все обратились в соляные столпы. Они не могли оторвать взгляд от эпицентра невозможного.
В центре арены, на выжженных, покрытых сетью глубоких трещин и жирной копотью каменных плитах, разворачивалась сцена, которая в одночасье перечеркнула все писаные и неписаные законы их мира. Там стоял он — Рейнар. Декан боевого факультета. Дракон.
Живая легенда, внушавшая ужас одним только движением крыльев, раскинувшихся за его спиной подобно плащу из адского пламени. Он только что принял на себя сгусток чистейшей, незамутнённой Тьмы, предназначенный не ему, и объявил на весь мир — громогласно, так, что его голос, усиленный драконьей мощью, едва не расколол защитный купол, — что эта женщина, эта невыносимая, хрупкая с виду магистр с алыми волосами, и есть его истинная пара. И теперь этот титан, этот непобедимый воин, стоял на коленях.
Это не было метафорой, красивым жестом или данью традиции. Нет. Рейнар огненных крыльев, потомок одного из Великих Родов, существо, способное в одиночку выжечь вражескую армию, опустился на одно колено прямо в грязь, в сажу, в осколки камня, оставшиеся после взрыва. Его парадный мундир, ещё утром сиявший безупречной чернотой и серебряным шитьём, сейчас висел на нём обгорелыми лохмотьями.
На скулах, перечёркнутых глубокими царапинами, чернели разводы сажи, смешанные с кровью. Чешуя, что покрыла его тело в момент трансформации, медленно, словно нехотя, втягивалась обратно под покрасневшую, воспалённую кожу, издавая едва слышный, пугающий хруст. Но самым страшным — и самым прекрасным — были его глаза.
Эти проклятые, золотые, светящиеся собственным, внутренним огнём глаза, которые она так яростно ненавидела все эти годы и которые она, предавая собственную гордость, обожала до слёз, до дрожи в коленях. Сейчас в них, в самой их глубине, где раньше обитала лишь ледяная надменность, плескалась такая беззащитная, такая всепоглощающая надежда, такой страх быть отвергнутым и такая любовь, что у неё, у женщины, которую он растоптал четыре года назад, перехватило дыхание.
Элиан смотрела на него сверху вниз, и время — само Время, с его неумолимым бегом, — остановилось. Мир сузился до одной точки, до этих двух фигур на прóклятом камне арены. Ветер, гулявший на такой высоте, стих, словно тоже затаил дыхание. Солнце, клонившееся к закату, залило арену кроваво-золотым светом, и её волосы, туго заплетённые в сложную косу, вспыхнули в его лучах, как живое, ревущее пламя.
Он только что сказал это. Перед всеми. Перед ректором, который когда-то дал ей шанс. Перед Советом факультетов, где каждый второй считал её выскочкой. Перед студентами, которые её боготворили, и перед теми, кто годами шептался за её спиной, припоминая её «низкое» происхождение. Он объявил её своей истинной парой — священным, неразрывным союзом, которого драконы ждут веками. Он пригрозил войной — не дуэлью, не дипломатическим скандалом, а полномасштабной войной, — любому, кто посмеет причинить ей вред. Он уволил её — при всех, официально, подписав приказ, — чтобы уничтожить последнюю преграду, разделявшую их как преподавателя и подчинённую. Он разрушил все стены, которые сам же и возводил годами, он сжёг за собой все мосты, он вывернул свою бессмертную душу наизнанку перед тысячной толпой.
И теперь он стоял на коленях и ждал. Ждал её ответа. А она смотрела на него — и вспоминала.
Воспоминания не шли чередой. Они обрушились на неё лавиной, безжалостной и всепоглощающей, утягивая сознание в пучину прошлого, в ту самую точку невозврата, где всё началось.
Четыре года назад. Аудитория четыреста четыре. Тот самый вечер, когда её жизнь раскололась надвое — на «до» и «после».
Запах озона и магии ещё не выветрился, тяжёлый и острый, он висел в воздухе, перемешиваясь с пылью, танцующей в последних лучах закатного солнца. Элиан стояла у разбитого окна — результат её последнего, самого яркого экзаменационного заклинания, — прижимая ладонь к груди, где ошалело, бешено, на разрыв аорты колотилось сердце. Выпускной экзамен, её триумф, только что закончился. Комиссия аплодировала ей стоя, ректор лично жал руку, однокурсники смотрели со смесью зависти и восхищения. Она должна была чувствовать эйфорию, безграничное счастье, предвкушение блестящего будущего. Но внутри, под рёбрами, разрасталась не радость, а свинцовая, ледяная пустота. Потому что она знала. Знала, что он придёт. И он придёт не для того, чтобы поздравить. Он придёт, чтобы попрощаться.
Дверь открылась без скрипа, без стука — абсолютно бесшумно. Так, как умел только он. Как хищник, ступающий по ночному лесу, чувствующий себя хозяином всего сущего. Он вошёл в аудиторию, и пространство вокруг него словно сжалось, подёрнулось дрожащей дымкой его силы. Его глаза — тогда ещё не пугающе-золотые, а просто карие, цвета тёмного янтаря, с лёгкой, едва уловимой искрой в глубине, — смотрели на неё с выражением, которое она, как ни силилась, не могла разгадать. В них была тоска, была жажда, была какая-то обречённая решимость, но всё это было спрятано за бронёй холодной отстранённости. Он не говорил ни слова.
Он просто подошёл — каждое его движение было плавным, завораживающим, смертоносным, — взял её лицо в свои горячие ладони и поцеловал. Этот поцелуй не был прощанием. Он был мольбой. Жарким, отчаянным, голодным поцелуем человека, который пьёт воду в последний раз перед смертью в пустыне. Он вложил в него всё, что не мог сказать словами, и на секунду, на одно короткое, украденное у вечности мгновение, она поверила, что всё будет хорошо.