Страница 151 из 157
Глава 23. Когда б я властен был над этим небом злым, Я б сокрушил его и заменил другим.
Ты всемогущ? Но если я восстану?
Всеведущ Ты? Зачем же я грешу?
И может быть, когда с колен я встану, —
Я небеса опустошу?
Омар Хайям.
Эстер казалось, что этот полет закончится её гибелью.
Тело пронзало потоки воздуха, а внутренности будто застряли вверху, пока сама она камнем неслась в пропасть.
Падение было бесконечным.
Крика Зейна она по-настоящему испугалась, потому он и заставил её разомкнуть веки: он судорожно вжимал её в свою грудь.
Удар о невидимую преграду вышиб остатки дыхания и превратил обвал в замедленное скольжение, хотя спуск всё не кончался; золотистое свечение то разгоралось по краям зрения, то угасало. Внешний грохот схлопнулся, звуки бойни замерли, сменившись беззвучным, обжигающим пламенем, что терзало тело изнутри острыми клыками.
Время. Чтобы остановить кровопотерю, Зейн заморозил само течение секунд.
Как только оно стронулось с места, а ветер снова хлестнул по коже, Эстер ощутила железную хватку.
— Эсси, — в низком, надломленном ужасом голосе она безошибочно опознала Зейна. Двигаться она не могла, разомкнуть пересохшие губы, чтобы закричать от боли, когда его пальцы вдавились прямо в рану, тоже не выходило. — Чёрт. Давай же, любимая, держись. Я всё исправлю, только не смей умирать. Просто живи, умоляю тебя.
Мысль пульсировала одна:
«Я не могу дышать. Мои лёгкие не работают».
Дыхательные мышцы отчаянно сопротивлялись параличу.
«Возможно, сдаться будет проще? Но что бы ни стояло между нами, какие бы поводы для ссор ни находились, я никогда не желала, и не пожелаю чтобы он исчезал из моей жизни. Ни на секунду».
Привалившись виском к его ключице, она могла бы поклясться, что горячие губы коснулись её лба.
Хранить секреты от самого близкого человека — преступление, особенно когда эти тайны в любой миг готовы оборвать сердце, которое уже спотыкается в груди.
— Ты обязана справиться, Эс, — его шёпот пробивался сквозь пелену у её лица. — Просыпайся и презирай меня за всё, что я сделал. Ори, дерись, приставляй клинок к горлу — я приму что угодно, лишь бы ты выкарабкалась. Ты не имеешь права сделать так, чтобы двести лет одиночества спрессовались в одну любовь к тебе, и всё это исчезло просто так. Без тебя весь остальной мир не имеет смысла, он пустой. — В его откровении звенела такая отчаянная честность, что поверить в него было неизбежно.
Собрав всю волю в кулак, Эстер сумела на короткий миг приподнять ресницы, встретив его полный неподдельного страха взгляд; от этого зрелища её собственное сердце болезненно сжалось, после чего наступила темнота.
***
Только на третьи сутки рыдания прорвали глухую стену молчания.
Прежде она часами лежала, глядя в потолок, но теперь эмоции прорвали все барьеры бурным потоком, и единственным человеком, перед которым Эстер согласилась раскрыться, стала Су.
— Эсси, родная моя, выплачься — сразу отпустит, — мягко произнесла Су, обнимая её за плечи, пока та захлёбывалась слезами. — Сначала пойми, что ранит сильнее: то, что Зейн носил в себе эту тайну, или всё-таки укол ревности?
— И то, и другое разрывает! — с трудом вытолкнула Эстер. — Он ни разу не зашёл.
— Он стучался в твою дверь сотню раз, просто ты отказывалась отвечать.
— Видишь ли, Сунан… — Эстер пыталась успокоить сбитое дыхание. — Я осознаю: знай я правду заранее, всё равно ничего бы не исправила. Только меня точит чувство, что меня выставили лабораторной мышью, а я ни о чём не догадывалась.
— А скажи он тебе? — Сунан чуть склонила голову. — Ты бы бросилась крушить всех вокруг и на сто процентов угодила бы в ловушку, откуда не выбраться. Он берёг тебя.
Всхлип застрял в горле, и Эстер притихла. Собственный нрав не был для неё секретом — Зейн не зря называл её дикой кошкой, она и являлась такой. Она знала, что привычка сначала ввязываться в бой, а потом осмысливать поступки всегда была её сутью, и Зейн неизменно возвращал её обратно на землю. И она, если честно, ценила это больше всего.
А теперь ей пришлось признать правоту Су, и вместе с этим признанием навалилось чувство вины.
— Но, Су, почему нельзя просто перевернуть страницу и выкинуть эту обиду из головы?
— Гордость не даёт, — отрезала Су. — Обыкновенное упрямство.
Эстер стиснула колени, обхватив их руками, — эта оборонительная поза стала её панцирем за последние дни. Внутри по-прежнему ревел ураган, безжалостно сметавший любые доводы рассудка.
— Су… — голос надломился, выдавая предательскую дрожь, но тут же в нём прорезалась колкая, почти ядовитая резкость. — Сначала Фируз, теперь эта Лейла! Объясни мне, чего они добиваются? У них что, план — вымотать меня до полного нервного истощения?
— Эсси, прекрати. Лейла — пустышка и притворщица, которая вдобавок мертва, не забывай. А Фируз — как надоедливая мошкара: вьётся рядом, зудит, но ужалить не в состоянии. Зейн тебя обожает, с ума по тебе сходит. Попроси ты — он бы на площади Султанахмет с растяжкой «Эстер — весь мой мир» стоял.
Эстер крепко зажмурилась, словно пытаясь запереть внутри вихрь ревности, рвущийся наружу. Это чувство накрывало приступами — сухое, царапающее, проникающее повсюду, будто раскалённый песок, забивающийся в каждую щель.
— Я всё осознаю… — её шёпот прозвучал почти беззвучно. — Умом понимаю, но ощущение… И я ведь слышала каждое его слово, что он… всерьёз хочет видеть меня своей на всю оставшуюся вечность.
Сунан тихо хмыкнула, и в этом звуке смешались снисходительная усмешка и искренняя теплота:
— Вот видишь, ему больше никто не нужен. Эсси, ревность — как аллергия на пыльцу: неприятно, чешется, но не смертельно. Главное — не паниковать и не расчёсывать до крови.
Эстер хлюпнула носом:
— Отличное сравнение.
— В точку. Заруби себе на носу: всё это мелочи. Он твой. Только твой. Без вариантов.
— Су… — голос Эстер дал трещину, сорвавшись в хриплый, разбитый шёпот. — Почему же так больно? Ведь я знаю наверняка… знаю, что он мой.
Она медленно опустила веки, и перед глазами немедленно всплыли его руки — тёплые, хранящие въевшийся запах мастерской: смесь машинного масла и парфюмерной композиции, которую она выучила до мельчайших нот — ветивер, кедр, едва уловимый грейпфрут. Этот шлейф никогда не заявлял о себе громко, но всегда был рядом.