Страница 149 из 157
Зейн поддел лёгкий письменный стол, перевернул его и метнул прямо в Юстиниана. Тот, никак не ждавший такого манёвра, рухнул навзничь, нелепо взбрыкнув руками.
В следующий миг Зейн уже сдёргивал со стены массивный светильник — и с сочным звоном обрушил его на затылок Антона. Люстра полетела на пол с отвратительным железным грохотом, а Антон обрушился следом, словно куль, набитый спесью.
— Дорогая вещь, — бросил Зейн, даже не оглянувшись. — Молюсь, чтобы не антиквариат.
Пока светильник ещё катился по паркету, он уже пружинисто отскочил к стене и сорвал с неё сразу две сабли — будто их специально развесили для голливудского кадра.
Эстер вздёрнула стул повыше, готовясь вогнать его ножки в череп Юстиниана, но в воздухе тонко просвистело.
Шпага.
Она даже не уловила, откуда пришёл удар, пока остриё не вспороло платье и не вошло под рёбра обжигающей стынью.
— Да ё… — выдохнула она, и всё вокруг поплыло.
Антон материализовался перед ней в ту же секунду — с той самой шпагой, перепачканной алым, уже готовой вонзиться снова.
— Ты что творишь, идиот?! — сорвал глотку Юстиниан.
Боль накатила позже — ослепительная, выжирающая всё изнутри, словно внутри развернули гигантский огненный веер. Ноги подломились вмиг, и она обвалилась на пол — безжизненной марионеткой, у которой одним движением перерезали все нити.
Ладонь сама метнулась к груди. Откуда-то сбоку гремел голос Зейна — он орал её имя с такой силой, что, казалось, с потолка сыпалась штукатурка. В каждой руке у него уже сверкало по клинку, и замер он в стойке озверевшего самурая, который приготовился разрубать любого.
Эстер различала его сквозь густую пелену — родной силуэт, несменяемый аромат ветивера, кедра и грейпфрута, такой близкий, такой любимый.
Она соскользнула ещё ниже, затылок мягко спружинил о паркет.
«Волосы спасли»,
— пронеслась шальная мысль. А ведь и правда — практичная вещь.
Боль схлынула разом, растаяла, будто и не было. Секунду назад грудину раздирали раскалённые иглы, а теперь внутри воцарились полый покой и невесомость.
Эстер замерла без движения, уставившись в никуда — туда, где не осталось ни муки, ни страха, ни её самой. А затем — толчок, будто мироздание вытолкнуло её прочь из телесной оболочки. Она взмыла в воздух — бесплотная, прозрачная, зыбкая. И неслась всё выше и выше, прямиком к потолку с вычурной лепниной и росписями, где в дрожащем свете свечей переливались золотые узоры.
Вокруг кружились пылинки, и каждая пылала крохотным солнцем. Ей вдруг подумалось, что она сама теперь — одна из этих блестящих соринок, лишённая тяжести и плоти. Там, внизу, распростёрлась она прежняя. Тело на паркете. Вытаращенные, незрячие глаза, глоток воздуха, застрявший между рёбер. Алая ткань вокруг раны стремительно набухала чернотой, багровела. Со щёк сошёл румянец, кожа стала белой, точно каррарский мрамор. Ресницы дрогнули — раз, другой — и сомкнулись. Навсегда? Или почти?
Новорождённая, бесплотная Эстер не могла дотронуться до собственного тела, зато зрение осталось при ней. И слух.
Её взгляд выхватил Антона. Тот самый, кто ещё недавно плевался угрозами, теперь лежал бесформенной тенью возле опрокинутой люстры. Рассечённый лоб кровил, тонкая струйка чертила извилистый путь по древесному узору пола. Спесь вытекла из него так же стремительно, как и сознание.
Дальше — Зейн. Её Зейн. Мёртвенно-бледный, то ли от ужаса, то ли от ледяной ярости, которую она ощущала даже здесь, за пределами плоти. Он ринулся на Юстиниана, и тот попятился к двери, словно загнанное животное. Сталь запела. Сабли Зейна скрещивались со шпагой лорда, высекая слепящие снопы искр. Звон доносился сюда приглушённо, но она ловила этот ритм, как биение самого мироздания.
Он двигался стремительно, нечеловечески — будто воздух подыгрывал каждому его шагу. Дождался, пока Юстиниан откроется, и резко, справа нанёс хлёсткий удар. Лорд парировал, но опоздал на долю секунды. Этого хватило.
Предугадав движение, Зейн сместился, и клинок вошёл в предплечье врага. Глухой стук, хриплый вскрик. Физиономия Юстиниана перекосилась — дикая боль мешалась с ошеломлением. Пальцы разжались, шпага со звоном ударилась о паркет и откатилась, прочертив алую нить.
Зейн не позволил ему опомниться. Вторым выпадом он пришпилил руку лорда к стене — сталь с омерзительным хрустом вгрызлась в древесину. Юстиниан оказался распят; сцена вышла почти ритуальная. Он изрыгал проклятия — бессвязные, жалкие, но Зейн пропускал их мимо ушей. Это был уже пустой шум.
Мгновение — и он развернулся, рухнув на колени возле её тела. Его искорка. Его сердце.
— Эстер! — голос дал трещину. — О, Легион… Эсси! Только не это, слышишь? Не смей!
Его колотило. Руки — сильные, всегда такие уверенные сейчас вцепились в неё, будто могли удержать утекающую жизнь. Ладонь легла на грудь, прямо туда, где зияла крошечная, но гибельная рана от шпаги. Кровь уже обагрила его пальцы.
— Чёрт… — выдохнул он, и в этом слове сплавились ужас, бешенство, крушение. — Не смей…
Он склонился ниже, прижался губами к её лбу. Пряди волос завесили лицо, пряча взгляд, но по щеке сбежала одна-единственная яростная, бессильная слеза.
— Ты не имеешь права умирать. — Шёпот сорвался в рык. — Нельзя! Ты нужна мне.
В его голосе вибрировала едва сдерживаемая ярость, смешанная с отчаянной решимостью. Звучало это почти пугающе. И одновременно — в самой глубине пульсировала бездонная нежность.
Она всё это ловила. Звук долетал откуда-то издалека, сквозь толщу ваты, но долетал. И, имей она возможность плакать в этом бесплотном, невесомом теле, каждая слеза опустилась бы прямо на его волосы.
— Проклятье, Эстер… — его дыхание сбилось. — Мы же с тобой обо всём условились: ты бросаешься в самое пекло, а я тащу тебя назад. Договор остаётся в силе. Лезь во все огни, какие найдёшь, но всегда ко мне возвращайся.
Он придвинулся так близко, что губы почти касались её уха:
— Останься. Прошу останься со мной. Я ведь ещё не успел вывести тебя из себя по-настоящему. У нас впереди как минимум три грандиозные ссоры, два диких скандала и множество совершенно эпических поцелуев… и, чёрт возьми, наша свадьба! Ты даже фасон платья пока не выбрала, а я, между прочим, уже мысленно перебирал имена нашим будущим детям.
Она не слышала? Или всё-таки слышала? Дыхание истончалось, но где-то на самой границе сознания, где боль уже отступила, его слова мерцали, словно далёкие искры.