Страница 107 из 157
Фируз вздыбилась, как кошка, у которой отняли добычу.
— Сунешься — череп размозжу! — выдохнула она со свистом. — Я, чтоб ты знал, боевыми приёмами владею!
— А я нет? — усмехнулся Доран. — Память отшибло? — Он снова выставил раскрытую ладонь. Фируз замерла, глубоко вдохнула, вцепилась в его пальцы и дала спустить себя со стола — обессиленную, хмельную эльфийскую принцессу, которую качало при каждой попытке шагнуть.
— Я быстро, — кинул Доран, перехватив взгляд Эстер и Сенмута. — Гоните ко мне. Увидимся.
Эстер беззвучно кивнула.
— До скорого.
Фируз погасила все звуки. Казалось, её сознание включило режим глубокой консервации, перенеся все истерические вспышки на другое время.
1818 год. Альентар. Поарта-де-Пятра.
«Именно в день, когда я лишилась всего, я нашла свою любовь».
— Будь ты проклята, предательница! — гулким рокотом разнеслось над пропастью. — Пусть исчезнут алчность и злоба, пока Орден и Первый Легион охраняют Альентар!
По лицу барабанил красный ливень, заливая глаза. Далеко внизу, в бездонном провале, дождевые струи сплетались в багровый поток, утекавший прямо во тьму. Сквозь мутную пелену она разглядела, как над Карпатами вспыхнула ослепительная молния — точь-в-точь разъярённый небесный клинок, оставивший в грозовых тучах пылающий шрам.
В висках молотом билась мысль — отчаянный беззвучный крик:
«Я не могу здесь умереть…»
Мрак обступал её плотным кольцом, будто бескрайний океан, пожиравший последние пятна света. Он подбирался от границ поля зрения к самому центру, засасывая в чёрную воронку. Когти Изнаночных уже сжимали петлю вокруг неё, их ледяной отблеск переливался стальным сиянием косы Смерти — и мир вокруг рассыпался.
— Не дождётесь, — выдохнула она, стискивая кулаки до хруста в суставах. В этом шёпоте полыхало столько бешеной решимости, столько дикой жажды уцелеть, что темнота, казалось, на краткий миг отпрянула.
Но отступать было некуда. Бежать некуда. Оставался единственный выход — встретить приговор с открытыми глазами.
—
У тебя потрясающие глаза
, — произнёс кто-то голосом, тягучим как смола. Слова обволакивали со всех сторон и одновременно ниоткуда. —
В них прячется настоящая красота. Я разглядел в них упрямство и неукротимую жадность к каждому мгновению жизни.
Ветер стих. Время будто перехватили ледяной хваткой за горло: ни вдоха, ни движения. Она зажмурилась, а затем, собрав крохи сил, вновь подняла веки.
Старую каменную стену пронзила вспышка белого пламени. В зареве проступила громадная тень.
Цепи так туго обматывали его тело, что, если бы не двуручный меч, вогнанный прямо в грудь, мужчина почти слился бы с горной породой.
—
Давай заключим договор
, — прокатился по долине усталый рокот, отражаясь от скалистых склонов. —
Если, разумеется, жить тебе ещё хочется. Вытащи клинок.
В голове пронеслась дикая догадка
: «А что, если дьявол — не выдумка?»
— Вопросы потом! — зазвучал его голос, на этот раз куда резче.
В тот же миг едкий, воющий ветер рванулся вперёд — а Изнаночные, только что цепеневшие на месте, скинули оцепенение и понеслись к ней кошмарными тенями.
Ярость и вызов бросили её вперёд; она взметнула руки и мёртвой хваткой вцепилась в рукоятку ржавого меча.
— Я хочу жить! — вырвался из горла почти рык. — Не важно, чем заплачу!
Собрав последние силы, она рванула клинок наружу. Ржавчина поползла, растворяясь, и по лезвию заструился жидкий свет, тут же хлынувший в тело и смешавшийся с чёрным клубящимся дымом. Взбешённые вихри взметнули песок и каменное крошево. Её швырнуло на острые скалы, а перед глазами стремительно сгущался туман. Последней картинкой перед падением во тьму стали лазурно-синие глаза незнакомца.
Чудовищные крылья вспороли небо, и на все города Альентара легли зловещие тени — точно знамения близящегося конца.
Так Эстер Розалес даровала свободу Зверю.
Изнутри грудную клетку будто разрывали на куски. Страшная тяжесть вдавливала в землю, лишая всякой подвижности. Ей казалось, что её придавило плитой чужих воспоминаний.
Над багровой долиной гулял ветер, пропитанный запахами крови и ужаса. Несметные воины Легиона наставили оружие прямо ей в грудь. И вдруг Эстер осознала: эта боль, эта пытка — не её. Перед ней разворачивались его воспоминания, искорёженные, словно отражение в кривом зеркале. Напрягшись из последних сил, она рванулась прочь из липкой хватки чужого прошлого. Долина, ветер, легионеры — всё стёрлось, как вылинявшая краска с облупившейся стены.
Вместо этого перед ней опять замаячили испуганные лица Сунан и Сенмута, а в уши издевательски ворвался грохот музыки. Сознание медленно выплывало в реальность, точно из тёмных глубин.
— И вот вам ещё один железный довод бросить пить, — простонала Сунан, закатывая глаза. — Задумала что-то под мухой — получишь грандиозный крах, тут уж без вариантов!
— Похоже, Эс опять сгоняла на экскурсию по собственному прошлому, верно? — с грустной отстранённостью заметил Сенмут, глядя на Эстер, которая, почти ничего не соображая, машинально тёрла затылок.
— Налейте мне, — хрипло выдавила она, чувствуя в голове звенящую пустоту, а во рту — пустынную сушь. — Иначе за последствия не отвечаю.
— А, ну конечно, — мгновенно отозвался Сенмут и метнулся к бару. — Может, воды? Или…
— Водки, — она вскинула на него полный отчаяния взгляд. — И не жалей.
Зимняя оранжерея плавала в густом, пряном мареве — смолистое дыхание хвои сплеталось с терпким шлейфом выдержанного коньяка. Эстер взбунтовалась против всех своих «должна» и «не принято» одним размашистым жестом и превратила этот вечер в зону полного беззакония, в день ничем не ограниченной воли. Сперва свобода пробилась через робкое «только глоток», перелилась в жадное «ещё каплю», а затем и вовсе рухнула на колени перед хмельным божеством. И теперь она восседала на столе, как на захваченном троне, и запрокидывала голову в безумном хохоте. Бокал в её руке плясал, будто дирижёрская палочка, управляя не стройным оркестром, а разбушевавшейся стихией.
«Everybody clap your hands, dance on top of my grave…»
— орала Эстер в микрофон, вторя хриплому голосу из колонок. Мерцание гирлянд делало её королевой танцпола, пусть паркетом и служил шаткий стол, который в любую секунду мог рухнуть под каблуками.
На другом конце сада, вжавшись в кресло, Сенмут отчаянно кричал в трубку, словно утопающий, молящий о спасении.