Ёлочка, беги.

Смотрю на вилки. Действительно переложил. Стук в дверь. У меня секунда – может, две – на то, чтобы взять себя в руки. Глубокий вдох, выдох. Все нормально, это просто ужин. По-соседски.

Открываю дверь. И забываю, как дышать.

Нет, она не в вечернем платье. На ней все тот же пуховик, но под пуховиком черная водолазка, обтягивающая.. все. А на лице макияж. Не боевой, легкий, но заметный. Глаза кажутся больше, скулы острее. Волосы не в привычном растрепанном хвосте, а уложены мягкими волнами.

И губы. Господи, ее губы.

Полные, чувственные, накрашенные чем-то темно-красным. Я смотрю на них и не могу отвести взгляд. В голове пустота, в штанах совсем не пустота, и это катастрофа, потому что я стою в дверях, у меня стояк, и я как идиот молчу уже секунд десять.

— Я могу войти? – спрашивает Татьяна. – Или так и будем стоять?

— Да. В смысле – входи. Заходите.

Отступаю в сторону, пропуская ее. И тут мимо нас в дом вваливается Маруська – нагло, беспардонно, будто ее тоже приглашали.

— Маруська! – ору.

Коза игнорирует. Проходит прямо на кухню, как к себе домой.

Татьяна смеется. Настоящий смех, громкий, от которого у нее морщится нос и появляются ямочки на щеках.

— Она всегда такая наглая?

— Всегда, – подтверждаю, чувствуя, как отпускает напряжение. – Простите, я ее выгоню.

— Не надо, пусть остается. Она единственная в этой деревне, кто меня не ненавидит.

Хочу сказать, что я тоже ее не ненавижу. Совсем наоборот. Но слова застревают в горле, и я просто киваю.

— Давайте пуховик, – говорю вместо этого и тянусь помочь ей раздеться.

Она поворачивается спиной, и я снимаю с нее куртку. Под ней – та самая черная водолазка. Обтягивающая каждый изгиб. Бедра, талия, грудь – все на месте, все.. очень на месте.

Чувствую, как кровь приливает к лицу. И не только к лицу.

Она не худая. Совсем не худая. У нее мягкие формы, аппетитные, настоящие. Не как у тех тощих моделей из журналов, а как у нормальной женщины. Женщины, которую хочется обнять и не отпускать.

Господи. Давно у меня не было женщин, если я так реагирую на водолазку.

— Красивый дом, – говорит она, осматриваясь. – Уютный.

— Спасибо, – голос хриплый. Надеюсь, она не заметила.

— А вот и наша гостья! – дядя Митя появляется из кухни, как черт из табакерки, и вся неловкость моментально рассеивается. – Татьяна, правильно? Я – Дмитрий Петрович, можно просто дядя Митя. Хозяин этого бардака. Женька – так, приложение к хозяйству.

Она смеется снова. Я мысленно благодарю дядю Митю за его вечный балаган.

— Очень приятно, дядя Митя. Спасибо за приглашение.

— Это вы Женьку благодарите, он полдня у плиты стоял. Пельмени лепил. Фирменные, между прочим, по бабкиному рецепту.

— Дядь Мить, – предупреждающе говорю.

— Что? Я правду говорю, – он подмигивает Татьяне. – Пойдемте к столу, а то он сейчас от смущения сгорит.

Я не сгораю. Я просто стою, смотрю на ее спину, на волосы, на эту дурацкую водолазку – и думаю о том, что дядя Митя прав.

Три года – это слишком долго. И эта женщина слишком красивая. И я.. в полной заднице.