Ёлочка, беги.

Глава 5

22 декабря. Полдень. Сосновка.

Сосед-бука потирает макушку, которой только что приложился о капот моей «Марьванны». Стою в дверях чужого сарая и наблюдаю эту картину. Надо бы почувствовать себя виноватой, но почему-то не получается.

Может, потому что он смотрит на меня так, будто я не человек, а стихийное бедствие, случайно забравшееся на его территорию?

— Я насчет машины, – киваю на Марьванну. – Как там дела? Степаныч сказал, вы смотрели.

— Смотрел.

Пауза. Он молчит. Я молчу. Марьванна тоже молчит, хотя от нее я другого и не ожидала.

— И? – не выдерживаю первой.

— Все сложнее, чем я думал. Там не только генератор. Еще проводка барахлит, и с топливной системой что-то не так.

Внимательно смотрю на этого молчуна. Он отводит взгляд, начинает протирать какую-то железку тряпкой. Движения нервные, суетливые, совсем не похоже на его обычную уверенность.

— Серьезно? – переспрашиваю. – А вчера вечером я слышала, как кто-то заводил двигатель. Работал отлично, между прочим, у меня хороший слух.

Его рука с тряпкой замирает на секунду. Всего на секунду, но я замечаю.

— Это я проверял. И выяснил, что проблем больше, чем казалось на первый взгляд.

— То есть сначала она работала, а потом вдруг перестала?

— Бывает.

— Бывает, – с сомнением повторяю.

Наконец он поднимает на меня глаза. Смотрит прямо, твердо, с вызовом, словно я обвинила его в чем-то непристойном. Хотя, по сути, так и есть, я обвиняю его во лжи. Просто пока не понимаю, зачем ему врать.

— Послушайте, – начинает он.

— Татьяна, – перебиваю я. – Меня зовут Татьяна. Не «послушайте».

— Татьяна, – имя звучит в его устах как-то странно, непривычно. – Я знаю, что делаю. Машина будет готова, когда будет готова.

— И когда это будет?

— Дней через пять. Может, через неделю.

— Через неделю?! – не сдерживаюсь в эмоциях. – Вчера вы говорили «послезавтра»!

— Вчера я еще не знал про проводку.

Мы смотрим друг на друга. Он – с упрямством человека, который решил стоять на своем до последнего. Я – с раздражением человека, которого явно держат за идиотку.

— Знаете что, – говорю наконец, стараясь придать голосу ровный тон. – Мне кажется, вы меня обманываете.

— С чего бы мне вас обманывать?

— Понятия не имею. Может, вам нравится смотреть, как я мучаюсь без машины. Может, это какое-то местное развлечение – издеваться над городскими. Может, вы просто получаете удовольствие от моих страданий.

Бука-сосед молчит. Челюсть напряжена, на скулах играют желваки. Я попала в точку? Или, наоборот, совсем мимо?

— Я не издеваюсь, – глухо говорит.

— Тогда объясните мне, почему машина, которая вчера заводилась, сегодня вдруг требует недельного ремонта?

— Потому что я так сказал.

— Это не объяснение.

— Другого у меня нет.

Стоим друг напротив друга, как два барана на узком мосту. Он – огромный, в дурацкой телогрейке, с тряпкой в руках и масляным пятном на щеке. Я – в городском пуховике, с фотоаппаратом на шее и растущим желанием придушить его этой самой тряпкой.

— Ладно, – говорю, отступая к двери. – Неделя так неделя. Но если через неделю машина не будет готова, я найду другой способ уехать. Автобус, попутка, оленья упряжка – мне все равно.

— В Сосновку автобусы не ходят.

— Значит, пойду пешком.

— Сорок километров по лесу при минус двадцати?

— Если понадобится – да.

Он качает головой. То ли восхищенно, то ли с жалостью, не могу разобрать.

— Вы сумасшедшая.

— А вы невыносимый!

Разворачиваюсь, выхожу из сарая, хлопнув дверью так, что с крыши осыпается снег. Пусть подавится своим ремонтом. Пусть ковыряется в моей машине хоть до весны. Мне плевать. Абсолютно плевать.

Иду к своему дому, чувствуя, как горят щеки, то ли от мороза, то ли от злости. Скорее второе. Давно меня так не выводили из себя. Даже Игорь со своими «ты красивая, но..» не бесил меня так сильно.

Хотя нет, Игорь бесил по-другому. Игорь умел говорить гадости сладким голосом, оборачивать оскорбления в комплименты, убеждать, что проблема во мне. А этот.. этот просто молчит и смотрит, молчит и смотрит, и от этого взгляда хочется то ли провалиться сквозь землю, то ли дать ему в лоб.

Захожу в дом, снимаю пуховик, сажусь на табуретку у печки. Ладно. Спокойно. Разберемся.

Значит, сосед меня ненавидит. Это понятно, баба Зина объяснила про городскую, которая его бросила. Логично, что он теперь шарахается от всех, кто пахнет московской пропиской и латте.

Но зачем врать про машину? Если хочет, чтобы я уехала поскорее, почему не починит ее нормально и не отдаст? Зачем тянуть время?

Может, он просто плохой механик и стесняется признаться? Нет, не похоже. Степаныч говорил, что у него руки золотые. Да и по тому, как он вчера обращался с печкой – уверенно, профессионально, – видно, что человек умеет работать руками.

Тогда что?

Может, дело во мне? Может, я чем-то его оскорбила, сама того не заметив. Может, слишком много вопросов задаю. Или слишком мало благодарю. Или не так смотрю. Или так смотрю, но не туда.

Господи, да какая разница? Он младше меня на пять лет. Мальчишка, который играет в обиженного взрослого. Пусть чинит свои машины и пасет своих коз. Мне до него дела нет.

Вообще, если подумать, много чести переживать из-за какого-то деревенского механика. У меня есть дела поважнее. Статья, например. Фотографии. Дедлайн.

Достаю телефон, перекидываю на него утренние снимки с фотоаппарата. Колодец получился хорошо, атмосферный, с инеем на срубе. Сарай – тоже ничего, если обрезать мусорный бак слева. Дом – вполне так симпатично, особенно с дымом из трубы.

Надо отправить Ирке, пусть посмотрит. А для этого надо идти на кладбище. На кладбище. За связью. В минус хрен знает сколько, я не уточняла. Моя жизнь определенно удалась.

Одеваюсь снова, три слоя, как положено, беру телефон и выхожу. У калитки торчит знакомая рогатая морда.

— Привет, Маруська, – говорю козе. – Твой хозяин – придурок. Передашь ему?

Коза смотрит на меня с выражением глубокого понимания и пристраивается рядом. Идет за мной по тропинке, не отставая ни на шаг.

— Ты что, собралась меня провожать?

Блеет. Видимо, да.

— Ладно. Компания не помешает. Хоть кто-то в этой деревне меня не ненавидит.

Идем вместе, я и коза, по заснеженной дороге в сторону кладбища. Картина, достойная какого-нибудь артхаусного фильма про одиночество и экзистенциальный кризис.

— Скажи мне, Маруська, – обращаюсь к козе, потому что больше не к кому, – что с ним не так? С твоим хозяином? Почему он такой.. такой?