Утонуть во имя любви

А потом Диего. С ним всё всегда было иначе. Я помню день, когда он признался мне в любви, помню тот первый поцелуй, когда нам было по восемнадцать. Весь мой мир перевернулся, и я понятия не имела, как с этим справиться. Я так отчаянно хотела, чтобы всё вернулось к тому, как было раньше — когда мы были просто детьми, собирающими ракушки на берегу, смеющимися и убегающими от закона, а не запутанными в чем-то, к чему я была не готова. Я не хотела, чтобы он любил меня так.

Но я не могла этого выбрать. Я не могла выбирать такие чувства. А он не переставал меня любить. Он сказал мне об этом снова прямо перед свадьбой, продвигая этот сценарий так, словно одной его любви было достаточно, чтобы заставить меня чувствовать то же самое.

Он рассказывал, как любил меня все это время, а я… я чувствовала, будто изо всех сил пытаюсь угнаться за ним, оказаться там, где он, почувствовать то же, что и он.

Я помню, как он поцеловал меня в конюшне тем утром, как его губы прижались к моим — так твердо, так уверенно. А я? Я всё еще была той растерянной девчонкой, тем же ребенком на пляже. Я ответила на поцелуй не потому, что что-то чувствовала, а потому что думала: может, именно это я должна делать, может, так я покажу ему, что мне не всё равно. Вот как далеко я зашла — имитируя что-то настолько естественное, что-то, что должно было быть настоящим. Джона был прав. Я не знаю романтической любви. По-настоящему — нет. Я жила суррогатной любовью, и я не была уверена, что смогла бы даже узнать ее, если бы она ударила меня прямо в лицо.

С Филиппом я создавала версию его, которой не существовало, надеясь, что это заставит меня почувствовать то, что я считала нужным.

С Диего я бежала от его любви, когда он впервые поцеловал меня, и спустя годы я всё еще лгала себе, убеждая собственный разум, что, может быть, Диего — это то, что мне нужно. Может, если я просто сдамся, всё встанет на свои места. Может, я смогу почувствовать что-то большее, чем обязательство или ностальгию по дням, когда мы были не более чем друзьями детства.

Но это никогда не казалось правильным. Я никогда не переставала чувствовать, что играю роль, будто притворяюсь, что знаю сценарий, которого мне никогда не давали. И теперь, спустя столько времени, мне пришлось признаться самой себе: возможно, я никогда по-настоящему не узнаю, какова романтическая любовь на вкус. И, возможно, именно поэтому я так отчаянно цеплялась за саму идею о ней.

Мои мысли были тяжелыми, и я никак не могла отмахнуться от правды, заключенной в словах Джоны.

Что я на самом деле знала о любви? Скорее, всю свою жизнь я от нее бежала. Совсем не то, чего я всегда хотела. Я жаждала её так же, как мечтала, чтобы хоть кто-то однажды спросил меня: «У тебя всё в порядке?»

Когда я открыла дверь в кормовую каюту, капитан Калико Пирс был там; в его глазах мягко светилось беспокойство.

— Всё в порядке? — спросил он, и его спокойный голос пробился сквозь шторм уродливых мыслей, кружившихся в моей голове.

Что-то удивительное расцвело внутри меня при звуке его голоса, словно всё вдруг могло наладиться. Это было так внезапно, что я почувствовала, как подступают слезы, прежде чем успела их остановить.

Я кивнула, хотя этот жест показался мне самым хрупким из всех, что я когда-либо совершала. Калико наклонил голову, изучая меня своим проницательным взглядом, словно чувствуя всё то, о чем я молчала.

— Кто тебя обидел? Я заставлю их пройти по доске прямо сейчас.

Боги, он всегда знал, что сказать.

Я не смогла сдержать улыбку.

— Никто. — Я прочистила горло.

Его взгляд скользнул к моим рукам, сжимающим розовую маску, и уголки его губ тронула легкая улыбка.

— Ты уже нашла платье? — спросил он.

Я взглянула на себя, чувствуя себя ребенком, который нарядился в нечто слишком большое для него.

— Я думала надеть это, — прошептала я, указывая на платье, которое было на мне — то самое, что я так любила.

Калико направился ко мне, медленно качая головой.

— О нет, любовь моя. Ты не можешь надеть «Саван Души» в Королевство, движимое жадностью.

Я посмотрела на него, и тяжесть моих раздумий всё еще давила на сердце.

— Но оно мне очень нравится, — тихо сказала я, едва слышно. — Ты ведь купил его для меня.

Его уши порозовели, и мне пришлось прикусить губу, чтобы не улыбнуться. Он что, краснел?

Он откашлялся, слегка меняя позу.

— Ты можешь… — он запнулся, а затем продолжил: — Мы можем сохранить его здесь, в безопасности, чтобы ты надела его снова, когда мы вернемся. Это очень опасное платье, ты ведь знаешь.

— Aye, — мягко ответила я, и на моих губах заиграла слабая улыбка.

Смех Калико был тихим и прекрасным, тем самым, от которого у меня в груди всё сжималось — в самом лучшем смысле этого слова.

— Что? — спросила я, чувствуя, как расплываюсь в улыбке.

— Ничего, — ответил он, и его глаза сощурились от веселья. — Просто ты ответила «ай» .

Я приподняла бровь, пытаясь сдержать собственный румянец.

— Как любой другой пират.

Он покачал головой, и его голос превратился в шепот:

— Для меня это звучит вовсе не так, как у любого другого пирата.

Я опустила взгляд на маску в своих руках, чувствуя, как горят щеки.

Голос Калико стал еще мягче.

— Прошу прощения за сегодняшнее утро.

Я широко раскрыла глаза, встретившись с ним взглядом.

— Но какой же пират так поступает, капитан?

Он усмехнулся.

— Знаешь… я вчера слышал, как Сеол извинялся перед Коко за то, что чуть не наступил ей на ногу.

Я не смогла сдержать смех, чувствуя, как напряжение внутри начинает отступать.

— Есть один пират, который меняет мой корабль, — продолжил Калико, и в его тоне прозвучала нежность.

— Правда? — спросила я, подыгрывая ему. — И кто же это может быть?

Он подошел ближе, его пальцы коснулись моих, когда он коснулся маски, а затем медленно скользнули по татуировке змея на моем пальце.

Его голос стал шепотом — он был так близко, что я чувствовала его дыхание.

— Розовая Стрела морей.

Я смотрела в его глаза, и в этот миг я ощутила всё. Мир вокруг словно замер, ветер едва касался поверхности океана. Мое сердце наполнилось чувством, которое я искала всю жизнь, но никогда не могла найти.

Вот оно. Все вокруг может рушиться, замки могут превращаться в пыль, а огонь — пожирать земли, но мы оба всё еще стоим здесь. Прямо здесь, глядя друг на друга. Словно не имело значения, закончится ли мир завтра, потому что сегодня мне посчастливилось смотреть в его глаза.