Страница 6 из 62
Что касается писем, то мы с Рыжанской их тоже любили писать. Все вокруг писали бесконечные письма. Регулярно мы получали письма от родственников из Харькова и из Тбилиси, и регулярно я должна была старательно и мучительно примусоливать к родительским письмам свои послания вроде: «Дорогие дядя и тетя! Как вы поживаете? Я поживаю хорошо. Учусь на четверки. Как у вас погода? У нас хорошая. Целую. Ира». Я сочиняла эти мои послания очень долго и писала коряво и грязно, хотя почерк у меня был к тому времени уже очень красивый, лучший в классе. Учительница даже доверяла мне своим красивым почерком переписывать классные журналы. Однако так уж повелось с давних времен, что все, что я делала против воли, выходило у меня плохо, как бы я ни старалась. Переписывать классный журнал было высочайшей честью. Мне разрешалось заглянуть в святая святых. Самое интересное было не фамилии моих соучениц и не их отметки, которые я и без того знала. Самое интересное было в конце, на последней странице, где сообщались анкетные данные, как то: имена-отчества родителей, места их работы, национальность. Это последнее обстоятельство вообще всех будоражило невероятно. Как правило, в классе все были русские и лишь несколько инородцев: парочка татар, штучки три из евреев, одна какая-нибудь необычайная экзотическая полька. Я помню, меня очень поразило, когда Наташка Ускреева, широколицая краснощекая девчонка, на публичный вопрос о национальности, который учительница задавала всем подряд в классе, заполняя соответствующую графу, вскочила над партой и крикнула: «Мордва!» У меня перехватило дух от такой храбрости. Сама-то я, сколько ни старалась, не могла заставить себя публично выдавить слово «еврейка». Когда меня учительница спросила, я вся покраснела, стояла и молчала: сказать про себя «еврейка» было хуже, чем сказать про себя «пизда», а сказать «русская» я не могла, мне и в голову не приходило наврать, хотя это было проще пареной репы. Наша добрая учительница Зинаида Ивановна сжалилась надо мной, сминаемой нестерпимо жгучими любопытными взглядами одноклассниц и подстегиваемой их горячими нетерпеливыми возгласами: «Ну, ну, говори» (они уже заранее чуяли неладное и хихикали). Она подозвала меня к учительскому столу и предложила мне сказать ей на ухо, какая у меня национальность. Я, несчастная, прошептала бледными губами страшное слово. Учительница кивнула, записала его в журнал и, обратившись ко всему классу, деловитым и суховатым тоном сообщила: «Ира у нас по национальности белорусска». Все разочарованно выпустили из своих легких втянутый спертый классный воздух. Хотя и «белорусска» было уже кое-что. Наташка Ускреева сидела вся красная, взволнованная, опустив глаза в парту. Видимо, ей тоже было нелегко.
Наша учительница Зинаида Ивановна была молода и сентиментальна, ее беленький кружевной воротничок постоянно трепетал от учительского молодого комсомольского волнения. У нее были свои любимчики в классе, например, Светка Теплова, мать которой дарила ей большую редкость — авторучки, которые тогда назывались самописки. Некстати мне приходит в голову хулиганская загадка, очень распространенная в те времена в нашем дворе, а также в пионерском лагере: «Повыше колена, пониже пупка висит самописка и два пузырька». Чувствительная Зинаида Иванна очень переживала за успехи нашего 2 «Б». Когда она чему-нибудь огорчалась, она садилась за учительский стол и, подперев руками свои румяные щечки, плакала, низко склонивши над столом темно-русую учительскую голову, перевитую толстыми русыми косами и расчесанную ото лба до затылка на прямой пробор. Мы не могли спокойно видеть этот склоненный чистый невинный проборчик: мы все дружно начинали рыдать. Я думаю, 20-летняя комсомолка Зинаида Иванна не была лишена какого-то эротического садизма. И когда весь класс начинал биться в рыданиях и размазывать слезы и сопли по черным крышкам покорябанных парт, она потихонечку успокаивалась и, нежно всхлипывая, говорила нам: «Я думаю, девочки, вы больше не будете себя ТАК вести?» — «Не будем!» — задыхались мы, хотя сейчас, побей меня Бог, я никак не могу вспомнить ни одной мало-мальски веской причины для таких коллективных безутешных скорбей, когда все население нашего класса, состоявшее сплошь из одних девочек (то были времена раздельного обучения), изливалось и истерично билось, подстегиваемое необоримым жалостным сочувствием к горячо любимой учительнице. Помню еще, что учительница частенько заставляла нас при этом стоять за партами. И помню, как мы, обессиленные горем, еле держались на наших восьмилетних худосочных ножках в чулочках с резинками (время-то было послевоенное, питание плоховатое, вернее, просто мерзопакостное).