Бездельники

Лёгкая она баба. Необидчивая. Весёлая. Не то что ты.

Дэн, тыча пальцем в окно, громко спрашивает (практически орёт, собака):

– Энди, смотри! Это не твоя жаба прётся? Вырядилась-то как!

И точно. Проглядел! Отвлёкся на Нинку. К парадной подходит Объект в нарядном платье и в туфлях на каблуках. Она слышит вопрос Дэна, меняется в лице, поднимает глаза – видит уставившиеся на неё пьяные рожицы, краснеет, разворачивается у дверей и быстро уходит обратно.

Ты вспыхиваешь и искришься, как сухой камыш:

– Ну ты и придурок, Дэн!

Бежишь к дверям.

– Ой, какие мы все ранимые. Прямо кисейные барышни! – кричит Дэн тебе вдогонку.

Но ты уже его не слышишь. Уши заложило обидой и досадой. Она пришла! А ты её проворонил! Дал обидеть козлу Дэну! Милая, хорошая, ранимая, твоя! Ты выбегаешь из квартиры прямо в тапках. Дверь остаётся открытой нараспашку. За тобой увязался пёсик, бежит рядом, заливается радостным лаем. Метров через двадцать с тебя слетают тапки, но ты бежишь дальше. По асфальту, по газонам, по песчаным дорожкам. Зачем бежишь? За кем бежишь? Объекта впереди нет. Исчезла без следа. Растаяла в воздухе? Спряталась? Может, её и не было вовсе? Ты добегаешь до её дома, торчащего рядом с полузасыпанным озерцом. Останавливаешься, напряжённо глядишь в её окна на третьем этаже. Они все горят жёлтым резким светом. Все! И в её комнате тоже. Пёс прыгает рядом, тявкает. Ему понравилось. Хочет ещё так поиграть. Глупый пёс. Глупый ты. Глупый и несчастный. Всё у тебя через жопу. Гоняешься за каким-то миражом. Дэн, конечно, тоже редкостный мудак. Помог тебе в очередной раз. Зачем вообще это всё? Ты удивлённо смотришь на свои босые грязные израненные ноги. До тебя только сейчас доходит, что ты бежал босиком. Босикомое!

– Ну ладно. Похоже, любовь сегодня и впрямь от меня ушла, – говоришь ты вслух. – Пошли домой, соб

а

к!

Глава 29

Мы, ребята-пункера, веселимся до утра. Веселиться как хотим нам никто не запретит

Ты заходишь в парадную с тапками в руке. Ранки на ногах неприятно саднят. Дверь в твою квартиру всё ещё открыта настежь, и оттуда на лестницу вылетают недвусмысленные стоны звериной страсти. Рядом с дверью стоит маленькая покрасневшая старушка. Это баба Валя с восьмого этажа. И чего ей не спится? Шастает тут по вечерам совершенно без дела. Типа напряжённо ждёт лифта. Правое ухо высунуто из-под платка. Но она, похоже, ему не верит. Отчаянно трясёт фарфоровой головой. Вот же палево. Теперь уже стопроцентное. Ты пытаешься проскочить мимо неё. Как бы не так! Проход наглухо закрыт.

– Совсем стыд потеряли! – И такое благородное возмущение застыло в васильковых глазах, такая искренняя обида. – Так стонут! Так стонут! Я думала, может, там плохо кому…

А там кому-то очень хорошо. И это более чем возмутительно.

– Куда твои родители-то смотрят, Андрюша?

– И вам здрасте, баба Валя. Не обращайте внимания. Родители уехали, а мы с ребятами пьесу репетируем.

Баба Валя скептически мерит тебя взглядом.

– Угу. Я так сразу и поняла. «Тысячу и одну ночь», наверное, ставите?

– Нет. «Декамерон». Вы бы лифт вызвали, а то он сам приехать не догадается.

Баба Валя многократно обиженно цокает, прячет уши под платок и отступает к лифту.

– Эх, Андрюша, Андрюша. Бедные твои родители…

Квартира заполнена стонами и скрипом. Фильм ужасов какой-то, а не квартира. Ты долго моешь ноги в ванне, пристально глядя на грязную ржавую воду, медленно стекающую в слив. Ты любишь смотреть на воду. Несчетное количество раз ты, поругавшись с родителями, убегал в ванную, запирался и врубал кран. Бегущая вода, её упругая струя, её мощная витальность и тупой оптимизм, которые так легко прервать поворотом барашка, всегда гарантированно успокаивали тебя. Но всю ночь же не будешь здесь стоять. Пора выходить в эту юдоль охов и вздохов. Ты доходишь по коридору до двери в родительскую спальню, из-за которой кто-то так старательно стонет, что аж надрывается. Стучишь в дверь.

– Извините. Мне нужен телефон.

Стоны прекращаются. Ты заходишь. Так вот кто поругал святое место. Тихоня. Значит, стонала Нинка. Голосистая. Нина Хаген бы обзавидовалась. Теперь решила поиграть в скромницу и спряталась за простынёй. Зато Тихоня сияет, будто фосфором натёртый, и торжествующе показывает тебе большой палец. Ну вот, Энди, даже Тихонов тебя обскакал. Ещё и в спальне твоих родителей. Иди задушись телефонным проводом, последний девственник в Купчино.

– Догнал свою? – отрывает Тиша тебя от упоения самоуничижением.

– Нет.

Ты берёшь телефонный аппарат и выносишь его из комнаты, за ним хвостом тянется-разматывается длинный шнур. Ты проходишь мимо гостиной, где на диване мощной спиной к тебе стонет совершенно голая Лена. Она сидя скачет на лежащем Дэне. Это даже красиво, если не вдумываться. Лена скачет и ухает, диван скачет и скрипит, Дэн семафорит тебе – эй, прохожий, проходи, эй, пока не получил.

– Энди, иди к нам! – смеётся бесстыжая Ленка.

Спиной она тебя, что ли, почувствовала.

– Ещё чего! – ревёт Дэн и в два движения укладывает свою даму на лопатки.

Диван при этом ухает не хуже смеющейся Ленки.

– Ага. Сейчас приду. Только штаны подтяну, – бормочешь ты скорее для себя, чем для пары счастливых любовников.

Глава 30

Хай, мистер Воннегут!

Ты заходишь в свою комнату с телефоном и пёсиком, трусливым хвостиком бегущим за тобой. Плотно закрываешь дверь. Стоны и вздохи, так пугающие Кузю, становятся тише. Но всё равно пробиваются через тонкую полую коробку двери. В новых квартирах всё сделано из говна. Ты с надеждой набираешь на упругом диске телефона главный номер своей жизни. Тебе нравится звук, с которым диск упрямо возвращается назад. А вот быстрые короткие гудки на той стороне тебе не нравятся. Либо Объект с кем-то говорит (с кем это ещё?), либо это её родители (им-то зачем, они же старые?). В любом случае – занято. Звучит это слово ужасно. Как табличка на сортире. Ты ставишь на вертушку радиолы пласт The Queen «Sheer Heart Attack», ложишься на кровать лицом вниз, но стоны раненых в сердца пробиваются через очередной сердечный приступ. Прибавляешь громкости, долбанутый сосед начинает стучать по батарее. Старый барабанщик на посту.

– Да чтоб вас всех!

Ты выключаешь музыку, обвязываешь футболку вокруг головы и пытаешься читать «Сто лет одиночества» Маркеса. О, Объект белых ночей моих, как же я облажался… Пронзительно звонит телефон. Объект! Ты хватаешь трубку.