Бездельники

– Не ссы. Всё будет зашибись! Это моя старая песня.

Достаёт из кармана комбеза медиатор, резко бьёт по струнам и запевает, вернее, начинает орать дурным голосом:

Где мой котёнок,

пушистый барсик?

Где мой ребёнок?

Ты не на Марсе?

Мяу, – Мяу, Мяу!

Мяу, – Мяу, Мяу!

Мяу, Мяу, Мяу, Мяу!

Мяу, Мяу, Мяу, Мяу!

Вопреки твоим ожиданиям второй припев мощного хита орут вместе уже все собравшиеся. Более того, после песни Мяу награждает Дэна таким долгим поцелуем взасос, что Хряку приходится отрывать её от него силой. Гоп Колян смотрит на Дэна влюблёнными глазами. Того и гляди тоже полезет целоваться.

– Ну всё, пионэры! – говорит расчувствовавшийся Хряк. – Я теперь ваш фанат. Песняк лютый! Зовите на запись, на концерты. Как запишетесь – сразу тащите ко мне мастер. Обмоем по-панковски. Как вы называетесь?

– «Каждый человек»! – гордо объявляешь ты.

Хряк смешно морщит лицо.

– А вот название – говно полное. Удачи, чувачки!

Глава 25

Да вы хоть знаете, кто он такой?

Очередная дверь. Вернее, последняя. Теперь на площадке в брежневской пятиэтажке. Дверь Феликса Обалделого, безумного паяца, самого обаятельного и привлекательного засранца и поганца в мире. С него сегодня всё началось, им же и заканчивается. Ты звонишь в звонок. Дэн курит.

– Надеюсь, Феликсу удалось удрать от дружинника, – говорит он. – Чего-то устал я сегодня, Энди.

Устал он. Ага, думаешь ты. Видимо, от немыслимого успеха своей песни. Ещё бы нет. Ты б тоже устал.

Дверь вам открывает замученного вида девушка в наглухо запахнутом махровом халате. За ней виднеется маленький мальчик с широко открытыми глазами и ртом. Он раскачивается на красном пластмассовом коне-качалке.

– Добрый день! – говоришь ты. – Вы Маша? Мы за тарелками. Вам Гена звонил?

Безэмоциональная Маша молча исчезает в глубине квартиры. Ребёнок старательно рассматривает тебя. Чересчур старательно. Засматривается и заваливается боком на пол вместе с боевым конём. Но не плачет, а громко и радостно сообщает миру:

– Иппанулся!

Чувствуется, что Феликс принимает посильное участие в воспитании сына. Ты помогаешь мелкому матерщиннику подняться. Маша выносит тяжёлые медные тарелки. За ней следом появляется пожилой мужчина в спортивных штанах, майке, очках, поднятых на собранный в зигзаги морщин лоб, и с газетой «Правда» в руках. И почему-то с висящим на шее вафельным полотенцем. Очень благообразный мужчина. Но нервный.

– Вы к Феликсу, молодые люди?

– Они уже уходят, – голос у Маши такой же тихий и усталый, как и лицо.

Мужик не слышит её. Или не хочет слышать. Его добродушное лицо краснеет, потом лиловеет, его искажает злобная трагическая гримаса боли и неприязни.

– А вы знаете, какой страшный человек мой сын? – Мужик уже стоит прямо перед тобой. И продолжает наступать, размахивая газетой перед твоим носом. – Знаете, что он ренегат? Моральный урод! Предатель Родины! Мой сын – мой позор! Зачем вы все к нему тогда ходите? Ходят и ходят. Ходят и ходят. Как в зоопарк. Остолопы малолетние. Чего молчите, засранцы? Языки проглотили?

А что тут скажешь? Вы с Дэном торопливо, как только это возможно со всем своим барабанным скарбом, отступаете к лестнице. Ты первый с железом, Дэн с бочкой – за тобой. А из квартиры Феликса в вас летят крики, ругань и плач ребёнка. Дэн, идущий вслепую из-за бочки, которую несёт перед собой двумя руками, спотыкается и летит вниз, по дороге сбивая тебя бочкой с ног. Вы целых полпролёта катитесь по лестнице под какофонию гремящих рядом барабанов и медных тарелок. Вам больно, страшно и смешно. А вокруг всё гремит, звенит, дребезжит и грохочет. Вот он – идеальный саундтрек вашей бурной молодости.

Глава 26

Хитмейкеры

Каким-то чудом все остались живы. Ничего не сломали. Синяки и шишки не в счёт. И даже как-то дотянули до вечера. И вы и барабанная установка. Теперь она живёт посреди твоей комнаты. Свежая рана на пластике бочки заклеена широким пластырем крест-накрест. Ты сидишь за барабанами на кухонной табуретке. На твоей кровати сидит Дэн и жужжит на электрогитаре, подключенной к усилку. На полу рядом с вами открытые бутылки с творческим жигулёвским эликсиром.

Дэн заглядывает в твою амбарную стихокнигу, лежащую перед ним на кровати.

– Смотри, Энди! Значит, у нас есть такой твой текст. И мы из него сейчас будем ковать хит всех времён и народов. – Он начинает петь, подыгрывая себе на гитаре. – Каждый человек полон красоты! Каждый человек – дети и цветы! Блин! Да он же действительно хипповский, Энди!

Ты слушаешь его и стараешься выстукивать крокодиловскими палочками хоть какой-то ритм на звонком рабочем барабане. Очень стараешься, но всё время сбиваешься. И это тебя бесит. И тупой Дэн тоже тебя бесит.

– Хипповский, Дэн. Я же говорил тебе.

– А давай-ка это будет припев. И мы его сейчас разбавим злобными куплетами.

– Злобно-ироничными?

– Однозначно. Начинай накидывать. Ритм такой – пам-пабам-папамбам-пам-папам-папампам.

Ты выстукиваешь этот дебильный ритм. И – о чудо – в этот раз удачно.

– Оторвали руки, оторвали ноги, растерзали, бросили посреди дороги! – кричишь ты, пытаясь не сбиться с ритма.

Дэн пилит на гитаре с усердием серийного убийцы и орёт:

– А в пустых глазницах бьётся луч зарницы!

Вот сволочь – он теперь что, ещё и тексты будет писать?

– Чего? Какой ещё зарницы? – ревниво вопрошаешь ты.

Блин, чуть не сбился. Держи ритм, чувак.

– Не ссы! Отлично выходит. Давай дальше, – командует Дэн.

Дальше? Да пожалуйста.

– Всё равно не верю, что все люди – звери!

– В кайф! Гениально! Молоток, Энди. – Шеф доволен. Зашибись. Но ты-то и без него знаешь, что ты гений. – А теперь припев! Давай хором!

– Каждый человек!..

В комнату заглядывает Кузя, но его выносит волной звука за агит-дверь. Агит, потому что она со стороны твоей комнаты вся расписана различными лозунгами. За последний год расписалась. Каждый из гостей норовил оставить здесь свою мудрость фломастером, типа: «Дуракам закон не писан» или «Человек человеку волк, товарищ и брат». И теперь эту кладезь народного идиотизма можно будет выставить в музее лет через сто. Оказывается, можно петь и одновременно думать о чём-то другом, внезапно осознаёшь ты.