Бездельники

Глава 20

Пустынной улицей вдвоём с тобой куда-то мы идём

Десять вечера. Улица имени главного болгарского коммуниста Георгия Димитрова несёт твои ноги домой. Купчинские жители скопом выгуливают перед сном своих многочисленных собак. В основном это кудлатые болонки. Совершенно бессмысленные тявкающие создания. Но попадаются и прикольные твари: собранные из спиральных проволочек эрдельтерьеры, например, или приземистые крысобаки таксы. Ты всех собак любишь, кроме овчарок. Этих ты побаиваешься. Генетическая память политзэков даёт о себе знать. В окнах домов уютно горит свет. Жаль, что сейчас не темно. Ты любишь идти здесь зимним вечером и смотреть на жёлтые нимбы над фонарями, особенно когда в них белыми мотыльками уютно порхает снежный пух. Вы с Мурзилкой идёте рядом, выдерживая смешную детскую дистанцию. Как будто боитесь получить разряд тока при случайном прикосновении.

Ты по-честному отрабатываешь чистые джинсы и футболку. Мурзилка так же честно слушает. Иногда тебе кажется, что ей и правда интересно:

Дом апреля – весны отдушина,

вздох любви источают ландыши.

Миллионы глаз с неба рушатся,

синевой заливая карман души.

Гром раскатистый смеха звонкого

катит с гор облаков лавиною.

Если был ты когда-то мальчонкою,

то есть шансы побыть мужчиною!

Корень жизни, питаясь сахаром,

листья голоса в воздух выпустил.

Растревоженным старым пахарем

день бредёт по равнинам сытости.

Впереди ни огня, ни отчаянья –

Жизнь не жалко, а смерть испугана.

Нет стремленья взорвать нечаянно

погреб тёмный общества-пугала.

Будьте счастливы, новобрачные.

Наплодите идейных мистиков.

Чтобы было кому невзрачные

наши души принять за истины.

Карусель закружится медленней,

рыжий ветер махнёт на выход нам.

В голове и в воздухе ветрено,

но без крыльев летать невыгодно.

Будни, праздники, бездны вечные

превращаются просто в ямочки.

И становятся человечными

на щеках какой-нибудь дамочки…

– Здорово! Мне нравится. Похоже на поэтов Серебряного века. Особенно на футуристов.

Она продолжает тебя поражать, эта курносая фотомодель, полная сюрпризов.

– Ничего себе, какие познания. Начало века – моё любимое время. – Тебе жалко, что очочки и значочки едут домой в карманах – сейчас они были бы очень на пользу твоей лекции. – Обожаю всё это упадничество, творческие прорывы, поиск себя, эксперименты с формой, эпатаж, клоунаду. Футуристы вообще были нереально круты. Настоящие панки своего времени. Пощёчина общественному вкусу. Даже если Маяковского в жёлтой кофте не брать. Братья Бурлюки в цилиндрах и с раскрашенными лицами и без Маяковского были круче всех.

– Нет. Не согласна, – уверенно парирует твоя спутница. – Нет никого круче Маяковского. Бурлюки – клоуны, а он гений. «Послушайте! Ведь если звёзды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно…»

Мурзилка хорошо читает Владимира Владимировича. Без пафоса и надрыва. Это редкость. Да и вообще, это первая девчонка, которая читает тебе стихи на улице. Тёплым летним вечером… Ты смотришь на курносую модельку с восхищением. Нет, нет, нет. Просто вы оба любите поэзию. А ведь это твоё любимое стихотворение, Энди! Может, это розыгрыш какой-то? Может, её Больной или Дэн подговорил? Мимо вас со страшным рёвом проносятся мотоциклисты. Вот кому белые ночи в кайф.

– Рокеры поехали! – радуешься ты, сам не зная чему.

– Вообще-то во всём мире их байкерами называют, и только у нас в Ленинграде – «рокерами». – Мудрая черепаха Мурзилла знает практически всё и обо всём. А по виду и не скажешь. Ни очков, ни унылого выражения на лице, обременённом знаниями. – Прочитай мне что-нибудь ещё, Энди.

Так старательно выговаривает твоё имя, что тебе каждый раз кажется, что она немножечко издевается. Хотя почему кажется. Ты же большой любитель сарказма. Возможно, она тоже такая.

– Да пожалуйста. Только я не гений, а скорее клоун, как Бурлюки.

– Ну вот, обиделся. Все гении немножко клоуны. И все страшно обидчивые.

Гении? Ты не ослышался? Ну вот уже и грубая лесть пошла в ход. Девочка не промах. Но как же, чёрт возьми, приятно.

– Да нет! Ничего я не обиделся. Пожалуйста, слушай.

На закате мёртвого дня

плот на дно опускается спать.

Речка жизни несёт меня

на алтарь под названьем кровать.

Принимая радости ванну

в ледяном свистящем ручье,

погружается мир в нирвану,

забывая о старом ружье.

Море горя, океан фантазии,

сто Америк спят в ледовитости.

Без оглядки убегает Азия,

испугавшись своей плодовитости.

Сторож времени сел нахохлившись,

брови сдвинуты с предохранителя.

Сколько гадов лезет в бессмертие,

не имея в ООН представителей.

– Браво, Энди! Можно я пожму твою лапу?

– Пожалуй, можно, – решаешь ты.

– Мне нравится, как ты нестандартно мыслишь. Это интересно. И выглядишь не как все. Это тоже здорово!

Как-то долго вы жмёте лапы, друзья. А, так вы теперь ещё и идёте, держась за руки. Как в детском саду. Отлично.

– Ты всегда так откровенна с людьми?

– Нет. Только с тобой. Ну и с Больным ещё. Он очень добрый, правда?

Может, она умеет читать мысли? Может, она вообще инопланетянка? В дурацких советских фантастических фильмах они как раз такие – короткостриженые и с огромными глазами.

– Ну да. Димка – добрейшей души человек. Очень душевный. Одним словом – душевнобольной.

Мурзилка останавливается. Внимательно смотрит на тебя. С какой-то жалостью, что ли. Или тревогой.

– Зря ты всё время стараешься иронизировать, Энди. Тебе это не идёт.

А вот это она зря. Ты же реально обидчивый. И следующие пару минут вы идёте молча. Но всё так же по инерции держитесь за руки. Странно всё это. Вон уже и дом твой виднеется за поворотом.

– Эх. Завтра на работу, – вздыхает Мурзилка.

На работу? Вот это номер. Опять удивила.

– Ты работаешь?

– А ты думал, я школьница? Это я так выгляжу молодо. Мне восемнадцать через два месяца. Я телефонистка. Вернее, скоро буду. А пока у меня практика на центральном узле. Сижу на международных линиях. Хочешь, могу тебя с Америкой на халяву соединять иногда?