Бездельники

– Я думал, это в июле будет, – говоришь ты, еле сдерживая радость.

– Нет, в июне, – отвечает отец. – Оставляем на тебя квартиру на четыре дня. Как на взрослого. Вот деньги на еду, возьми сразу себе. С Кузей три раза в день гуляй. Рыб корми. И хомяка. И никаких этих ваших, как вы там их называете…

– Тусовок, – помогает ему мама. – То есть пьянок и гулянок! Понял? Чтоб никаких Васильева, Белянова и Ульянова здесь даже и духа не было!

Мама знает фамилии твоих друзей. А папа даже имён их не знает.

– Даже Ульянова нельзя? – Ты наигранно пугаешься. – А если он фамилию на Ленин сменит? Тогда можно?

– Не ёрничай, – устало говорит мать. – Глупая шутка. Ты всё понял?

– Девочку можешь в гости позвать. Только хорошую, – смягчает удар отец.

– О господи! Как вы мне надоели с этими девочками. Зла не хватает. Пусть учебники читает. К учёбе готовится.

– Я всё понял. – Ты пытаешься уйти к себе.

В животе у тебя опять какое-то оживление. Спазм за спазмом. Революционные матросы бузят.

– Подожди, – останавливает тебя мама. – Это ещё не всё. Алка с четвёртого видела, что ты сегодня опять наряжался, как клоун. Дети соседские за тобой по двору бегают. Пальцами показывают. Ты долго нас ещё позорить собираешься? Мы с отцом вкалываем как проклятые, чтобы тебя нормально одевать, а ты в лохмотья какие-то наряжаешься. Ты понимаешь, что все над тобой смеются? И значит, над нами тоже. Понимаешь меня, срань болотная?

– Да ладно тебе, мать, – неожиданно вписывается за тебя батя. – Это ж возраст такой. У него последнее лето детства. Перебесится – станет, как все.

Обычно мама защищает тебя от отца. Но, видимо, сегодня необычный день.

– Вот спасибо тебе за поддержку, муж! Отцовское воспитание. Чего удивляться тогда, что у нас такое чудо-юдо выросло?

– Что выросло, то выросло. Ма! – Делаешь ты жалобное лицо. – Не ругайся, пожалуйста. Хочешь, я тебе свой новый стих прочитаю.

Это надёжное проверенное средство. Мама уверена, что стихоплётство передалось тебе исключительно от неё. Папа в подобных грехах не замечен.

– Хочу! – с таким энтузиазмом говорит она, что ты понимаешь, что цена индульгенции прежняя.

Ты выбегаешь из кухни и возвращаешься с большой амбарной книгой. Мама притащила её тебе с работы прошлой зимой. В этот талмуд попадают стихи с разных клочков и салфеток, если проходят отборочную комиссию в твоём лице на следующий день после сочинения. Ты начинаешь читать. Живот и голова с пониманием прислушиваются и даже временно перестают тебя дёргать.

А Вам никогда не хотелось

прожить денёк обезьяной?

Не той, что у ларька

влачит свой жребий пьяный.

А просто весёлой макакой,

скакуньей и забиякой,

счастливой семейной макакой,

без всяких разводов и браков,

без сессий и без стипендий,

без денег, без телефона,

без ссор, обид, претензий,

идеалов и эталонов.

Сидеть себе мило на пальме,

в хвосте держать кружку пива,

в лапах – банан и подружку –

макаку, очень красивую.

Сидишь – природы венец,

герой, украшенье века,

как вдруг приходит отец.

Серьёзный – ему не до смеха.

В голосе – сталь, свинец,

слов тяжела подоплёка:

– Когда же ты наконец

станешь, Антон, человеком?

– Хорошие стихи, – говорит мама. – Талантливые.

Она всегда так говорит. А ты ей веришь, дурачок.

Ты наконец добираешься до своей комнаты. Свет не включаешь. Не раздеваясь, бросаешься на кровать. Утыкаешься носом в подушку. Спать вряд ли получится после шестичасового отрубона у Больного. Но полежать надо. Хотя бы чтобы успокоить взбесившийся живот. Но не тут-то было. Революционные массы внутри тебя не собираются сдаваться. И радостно встречают твоё перемещение в горизонталь отчаянной попыткой взять Зимний в твоей голове. Это уже серьёзно. Ты бесшумным лосем-призраком бежишь по коридору в туалет. Бросаешься на колени перед унитазом. Тебя выворачивает кровью. Рвёт и рвёт. Ты извергаешься, как Везувий, низвергаешься, как Ниагара. Полный унитаз крови и каких-то страшных ошмётков. Сразу становится легче. Более того – становится необычайно легко. И память триумфально возвращается в твою голову вместе с чудовищной ясностью и лёгкостью восприятия. Память о последнем часе жизни, подло вытесненная хитрым трусливым мозгом. Всё в порядке. Бояться нечего. Это не твоя кровь. И вообще тебе теперь нечего бояться. Ты стоишь в ванной комнате, смотришь на себя в зеркало. Ты дико бледный. Но очень красивый. Пальцы нащупывают на шее две болезненные пульсирующие точки. Подарок доброй Мурзилки. Следы её клыков.

Да, теперь ты вспомнил всё. Вы уже почти подошли к её дому, как впереди замаячила эта отвратительная компания. Урла! Гопников шесть. Ни обойти ни объехать. И убегать поздно. Но почему-то ты совершенно их не боишься. Наоборот, тебя прямо тянет на огоньки их хабариков, торчащих из ухмыляющихся ртов. В тебе просыпается зверь. Очень древний, сильный и злобный зверь. Ты подбегаешь к ним в три прыжка и рвёшь их на части. Натурально рвёшь. Руками и зубами. Гопники словно бумажные. Руки, ноги, головы отрываются легко, хотя и с противным хрустом. Кровь и кишки летят во все стороны. Один успевает убежать. Да и хрен с ним. Ты занят. Ты пьёшь их кровь. Лакаешь её, стоя на четвереньках. Каким-то чудом твоя одежда осталась чистой. Хотя какое дело зверю до одежды. Кузя испуганно дрожит, прижавшись к ноге подоспевшей к месту бойни Мурзилки. Она стоит посреди этого месива, горы оторванных ног в кирзачах, разорванных кишок и ватников, высосанных до анемийной синевы частей тел, стоит среди человеческой требухи и оторванных голов с удивлённо выкатившимися глазами. Стоит и восхищённо смотрит на тебя. А ты с трудом отваливаешься от своего сытного ужина и резкими неприятными рывками-спазмами, сотрясающими всё тело, приходишь в себя. Зверь внутри засыпает, и ты в ужасе смотришь на ад в округе, ровным счётом ничего не понимая. Тебя трясёт крупной отчаянной дрожью, словно при страшном жаре. Глаза лезут из орбит. Что за нахуй тут происходит?

– Поздравляю с инициацией. Ты очень быстро освоился, – говорит Мурзилка, и глаза её горят ровным красным светом. – Обычно проходят сутки от укуса до обращения. Но ты необычный, особенный. Я сразу это поняла. А когда ты передознулся у Больного… Прости, ты просто не оставил мне выбора. Ты умер. Пришлось тебя укусить. Теперь ты с нами. Живи и здравствуй, новый Энди.