Бездельники

– Ага. Она самая. Ты почти шесть часов провалялся в отключке на моей койке. Еле упросил маманю не звонить твоим. Сказал, что ты пришёл пьяный в сосиску и заснул у меня, – Больной наклоняется к тебе и шепчет: – Никаких колёс не было. Ты понял?

– Ясное дело, – шепчешь ты в ответ. – А как остальные?

Мурзилка строит смешные рожицы, передразнивая ваши конспиративные переговоры. Имеет право. Ты облажался, чувак.

– Нормалдос. Когда увидели, как тебя заплющило, наперегонки побежали к фаянсовому другу Берримора звать. Так что ты их спас. (О, да ты герой, Эндичка.) – Тебя, кстати, тоже вывернуло пару раз. (Нет, не герой.) – Скажи спасибо Мурзилке. Она твою одежду заблёванную застирала и на балконе повесила. Всё уже высохло.

Какой кошмар. Стыдоба. Нет, спасибо. Больше никаких галлюциногенов, профессор. А Мурзилка смотрит тебе прямо в глаза, чего-то ждёт. А, ну да, конечно.

– Спасибо, – выдавливаешь ты из себя, стыдливо тупя взор.

– Плиз. Обращайтесь, если что, – с энтузиазмом отзывается курносая фотомодель. – Только с тебя должок, поэт.

Должок? Звучит странно. Вдруг попросит отдать то, о чём ты ещё не знаешь. Или что-то вроде того, думаешь ты, но произносишь:

– Что ещё за должок?

– Я провожу тебя до дома. Мало ли что с тобой ещё приключится. И ты будешь читать мне свои стихи.

А вот это приятно. Нужно покочевряжиться для приличия. Но ты сделаешь это с большим удовольствием. И сам бы предложил ей, если честно. Ну да, а что такого? Она просто нравится тебе, как… Друг? Боевая подруга? Просто интересный человек в конце концов. Который выстирал твою заблёванную одежду и шесть часов ждал, когда ты проснёшься.

– Ладно. Почитаю, – говоришь ты. – Только учти – они странные. Не все врубаются.

– Ну это я уже поняла, – улыбается Мурзилка.

– Хватит ворковать, голубки, – ревниво ворчит Больной. – Родителям позвони, глюконавт.

Глава 20

Пустынной улицей вдвоём с тобой куда-то мы идём

Десять вечера. Улица имени главного болгарского коммуниста Георгия Димитрова несёт твои ноги домой. Купчинские жители скопом выгуливают перед сном своих многочисленных собак. В основном это кудлатые болонки. Совершенно бессмысленные тявкающие создания. Но попадаются и прикольные твари: собранные из спиральных проволочек эрдельтерьеры, например, или приземистые крысобаки таксы. Ты всех собак любишь, кроме овчарок. Этих ты побаиваешься. Генетическая память политзэков даёт о себе знать. В окнах домов уютно горит свет. Жаль, что сейчас не темно. Ты любишь идти здесь зимним вечером и смотреть на жёлтые нимбы над фонарями, особенно когда в них белыми мотыльками уютно порхает снежный пух. Вы с Мурзилкой идёте рядом, выдерживая смешную детскую дистанцию. Как будто боитесь получить разряд тока при случайном прикосновении.

Ты по-честному отрабатываешь чистые джинсы и футболку. Мурзилка так же честно слушает. Иногда тебе кажется, что ей и правда интересно:

Дом апреля – весны отдушина,

вздох любви источают ландыши.

Миллионы глаз с неба рушатся,

синевой заливая карман души.

Гром раскатистый смеха звонкого

катит с гор облаков лавиною.

Если был ты когда-то мальчонкою,

то есть шансы побыть мужчиною!

Корень жизни, питаясь сахаром,

листья голоса в воздух выпустил.

Растревоженным старым пахарем

день бредёт по равнинам сытости.

Впереди ни огня, ни отчаянья –

Жизнь не жалко, а смерть испугана.

Нет стремленья взорвать нечаянно

погреб тёмный общества-пугала.

Будьте счастливы, новобрачные.

Наплодите идейных мистиков.

Чтобы было кому невзрачные

наши души принять за истины.

Карусель закружится медленней,

рыжий ветер махнёт на выход нам.

В голове и в воздухе ветрено,

но без крыльев летать невыгодно.

Будни, праздники, бездны вечные

превращаются просто в ямочки.

И становятся человечными

на щеках какой-нибудь дамочки…

– Здорово! Мне нравится. Похоже на поэтов Серебряного века. Особенно на футуристов.

Она продолжает тебя поражать, эта курносая фотомодель, полная сюрпризов.

– Ничего себе, какие познания. Начало века – моё любимое время. – Тебе жалко, что очочки и значочки едут домой в карманах – сейчас они были бы очень на пользу твоей лекции. – Обожаю всё это упадничество, творческие прорывы, поиск себя, эксперименты с формой, эпатаж, клоунаду. Футуристы вообще были нереально круты. Настоящие панки своего времени. Пощёчина общественному вкусу. Даже если Маяковского в жёлтой кофте не брать. Братья Бурлюки в цилиндрах и с раскрашенными лицами и без Маяковского были круче всех.

– Нет. Не согласна, – уверенно парирует твоя спутница. – Нет никого круче Маяковского. Бурлюки – клоуны, а он гений. «Послушайте! Ведь если звёзды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно…»

Мурзилка хорошо читает Владимира Владимировича. Без пафоса и надрыва. Это редкость. Да и вообще, это первая девчонка, которая читает тебе стихи на улице. Тёплым летним вечером… Ты смотришь на курносую модельку с восхищением. Нет, нет, нет. Просто вы оба любите поэзию. А ведь это твоё любимое стихотворение, Энди! Может, это розыгрыш какой-то? Может, её Больной или Дэн подговорил? Мимо вас со страшным рёвом проносятся мотоциклисты. Вот кому белые ночи в кайф.

– Рокеры поехали! – радуешься ты, сам не зная чему.

– Вообще-то во всём мире их байкерами называют, и только у нас в Ленинграде – «рокерами». – Мудрая черепаха Мурзилла знает практически всё и обо всём. А по виду и не скажешь. Ни очков, ни унылого выражения на лице, обременённом знаниями. – Прочитай мне что-нибудь ещё, Энди.

Так старательно выговаривает твоё имя, что тебе каждый раз кажется, что она немножечко издевается. Хотя почему кажется. Ты же большой любитель сарказма. Возможно, она тоже такая.

– Да пожалуйста. Только я не гений, а скорее клоун, как Бурлюки.

– Ну вот, обиделся. Все гении немножко клоуны. И все страшно обидчивые.

Гении? Ты не ослышался? Ну вот уже и грубая лесть пошла в ход. Девочка не промах. Но как же, чёрт возьми, приятно.

– Да нет! Ничего я не обиделся. Пожалуйста, слушай.

На закате мёртвого дня

плот на дно опускается спать.

Речка жизни несёт меня

на алтарь под названьем кровать.

Принимая радости ванну

в ледяном свистящем ручье,

погружается мир в нирвану,

забывая о старом ружье.