Бездельники

– Ты думаешь, мы ничего про тебя не знаем? – голос у Седого бархатный, раскатистый, прямо как у народного артиста. Ему бы по радио выступать. – Мы про тебя, Фролов, знаем больше, чем твоя мать! И про стихи твои, и про баб, и что ты билет комсомольский потерял, и про ансамбль ваш «Каждый человек». Вам по глупости кажется, что это всё игрушки, хиханьки-хаханьки, волосы хной покрасить там, нацепить на себя чёрт-те что, музыку эту слушать дрянную. Секс-пистолеты всякие, Гребенщикова этого фашиста, Хряка полудурочного. – Седой берёт долгую театральную паузу. – Не понимаете, что это война. Самая настоящая идеологическая война. Может, ты хочешь, чтоб американцы нас победили?

Вот этого ты точно не хочешь. Ты хочешь домой и позвонить Объекту.

– Нет, конечно.

– Мы, ваши деды, отцы и старшие братья, каждый день воюем с буржуазной капиталистической идеологией, а вы предаёте нас за музычку, которую специально в ЦРУ придумывают. Песни для ваших групп пишут, чтоб мозги ваши молодые засирать. Вот и наркотики ваши психотропные тоже оттуда, – Седой прекрасно владеет голосом. Ты прямо заслушался. Но вот про наркотики тебе втирать не надо.

– Я не наркоман, – вскидываешься ты.

– Это ненадолго. Посмотри вон на Стругачёва, этого вашего любимого Обалделого. Вообще уже не человек. Петрушка из кукольного театра, – Седой вдруг резко меняет тон на жёсткий, почти кричит, глаза злые-презлые. – Когда, где и сколько раз ты встречался с Черепановым? Отвечай мне!

Ты вздрагиваешь.

– Вчера на «Маяке». И всё, – выпаливаешь ты в ответ. Столь резкий переход от Седого-Штирлица к Седому-Мюллеру впечатляет. Да и вообще тебе всё больше кажется, что ты попал в советский шпионский фильм, в голове за секунду проносятся друг за другом знакомые кадры, голоса накладываются друг на друга: «Ви знаете Зарокова?», «Кто ещё находится на борту “Глории”?».

– И всё? – орёт Седой-Мюллер. – В США звонишь! Песни антисоветские записываешь! С предателем Родины Геннадием Лавровым общаешься! Кто вам дал деньги на запись антисоветчины? Лавров? Черепанов? Сколько дали, когда? Отвечай!

Седой стучит по столу кулаком.

– Какие деньги? Какая антисоветчина? – совсем уже теряешься ты. – Это какой-то бред. Никто нам ничего не давал.

– Конечно! А барабаны тоже не давали? – голос Седого теряет обертона, становится новым – уже третьим вариантом – душевным, почти отцовским. – Андрей, я верю, что ты человек ещё для советского общества не окончательно потерянный. Мы тебя даже не призываем бросать музыку твою там или стихи. Просто подумай – с нами ты или с ними. Образумься. Приведи себя в порядок и снаружи и внутри. Не давай предателям шанса разрушить всё, что мы построили. Ты же русский человек, комсомолец.

Ты морщишься, и тут на сцену выходит Высокий. Видимо, это его тема. Он вскакивает со стула.

– Во-во! Русский, а туда же. Ты знаешь, Фролов, что все твои кумиры: Майк, Гребень и Хряк, все до одного евреи? Да что там евреи – жиды! И настоящие фамилии их – Шульман, Рутман и Эпштейн? Агенты сионизма, сечёшь, Фролов? А сионизм – это что? Сионизм – это фашизм. Разлагают вас, а вы и рады стараться, дурачки.

– А Цой? – спрашиваешь ты Высокого.

– Что Цой? – не понимает он.

– Цой тоже сионист?

– Конечно, – уверенно хмыкает Высокий. – Цой – жид. Все рокеры-шмокеры – жиды. Они под любой фамилией спрятаться могут. Хоть Иванов, хоть Цой.

– Хоть Маркс, – соглашаешься ты, глядя ему прямо в глаза, наливающиеся кровью.

– Что? – Высокий возмущён настолько, что готов снова заломить тебе руку. Но теперь уже до конца, так чтоб хрусть – и пополам. Он глазами ищет поддержки у Седого. Но не находит.

– Так. Хватит балабонить, – строго говорит Седой вам с Высоким, не стремясь развивать вашу дискуссию. – Фролов! Я надеюсь, наш сегодняшний разговор будет тебе уроком. Я запросто могу отправить тебя на пятнадцать суток за твой внешний вид, состояние алкогольного опьянения и нападение на участников рейда. Но из уважения к твоему деду пока не стану этого делать. И родителям на работу пока сообщать не буду. Ещё раз попадёшься – посажу без разговоров, надолго и по серьёзной статье. Понял?

Чего ж тут не понять? Тебя отпускают, чувак!

– Понял, – смиренно отвечаешь ты.

– Может, хоть наголо побреем этого наглеца, Сергей Петрович? – с надеждой спрашивает Высокий. – За Маркса.

– Пока не будем, – степенно решает судьбу твоего хайра седой Сергей Петрович. – Нас очень интересует ваш товарищ Черепанов, Андрей. Его слова, его дела. Боюсь я за него. Не хочу, чтобы парень глупостей наделал, жизнь себе сломал. Но я рассчитываю, что он этого от тебя не узнает. А мы с тобой ещё пообщаемся о нём. Через какое-то время. Понял меня?

Опа. Это что ж такое делается. Он же вербует тебя, Энди. Отпускает, но опускает. Вот так вот запросто. Хочет, чтобы ты стучал на своих… Стучал!

– Так ты понял меня или нет?

– Понял, – тихо, но внятно говоришь ты, глядя в пол.

На полу серый линолеум в белых разводах.

– Тогда свободен. И приведи в порядок внешний вид. Не позорь деда! Умом выделяться надо. Выведи его, Хоронько.

Седой протягивает тебе паспорт. Сво-бо-ден! Скорей на воздух из этой затхлой душегубки. Стучать на друзей? Размечтались, дураки… Ой! Острая боль пронзает твою поясницу сзади. Это Высокий-Хоронько на прощание, не удержавшись, бьёт тебя кулаком в спину. Профессионально бьёт: коротко, хлёстко, по почке, на память, на всю оставшуюся жизнь. И захлопывает железную дверь раньше, чем ты успеваешь обернуться.