Бездельники

Глава 51

Следи за собой, будь осторожен

Отдел по борьбе с молодёжью на улице Заслонова – это помещение с синими стенами и решётками на окнах на первом этаже обшарпанного дома на отшибе центра в депрессивных лиговских трущобах. То ли зал ожидания на провинциальном вокзале, то ли рекреация в школе для малолетних преступников. Железная дверь на улицу заперта, ключи у дружинников-охранников, которых практически не видно. Они кто в очередном рейде, кто в кабинетах со своими начальничками в серых костюмах. Десяток полуживых столов со стульями, на которых лежат старые газеты и ютятся по два-три отброса общества. Кто-то сидит-лежит на полу у стенки. Кто-то храпит на подоконниках. Театр дель арте отдыхает – арлекины-панки и пьеро-хиппи в наличии. Одинокий металлист, лысоватый парень лет двадцати пяти весь в коже, шипах и заклёпках, читает газету «Пионерская правда». На грустных настенных часах почти час ночи. За окнами пустынная улица, залитая мёртвым светом. Ты тоскливо глядишь в окно. Хочется накрутить чёлку на палец, а чёлки-то и нет. Зато есть чёлочники. Егерь ещё с двумя приятелями и стриженой девчонкой в кожаных шортах о чём-то оживлённо вещает в противоположном углу, периодически показывая на тебя пальцем. Но тебе плевать на Егеря и его дружков. А вот на перспективу зависнуть непонятно где на пятнадцать суток тебе не плевать. Ты думаешь, что сорвал запись альбома, всех подвёл. Дэн обидится, родители расстроятся. Объекту подарить тебе нечего. Да и вообще, ты теперь будешь мести улицы в её честь во время дня рождения, на котором тебя не будет. Зато наверняка будет Дэн. Они же теперь коллеги. Интересно, дадут тебе позвонить ей или нет. За две недели твоего отсутствия она вообще о тебе забудет. Познакомится в «Луна-парке» с каким-нибудь чехословаком… Ой, а Кузя-то, Кузя! Бедное животное! Он же там загадит всё до завтрашнего вечера и с ума от голода сойдёт. Надо было ключи Мурзилке дать, чтобы она с ним погуляла. Мурзилке – ключи от квартиры? Вот это мысль. Ты уже настолько ей доверяешь? Удивительно. А ещё удивительнее, что ты забыл про Тихоню с Нинкой, которых благополучно оставил у себя дома. Так что не переживай, чувак, – Кузя в полном порядке.

От интереснейших размышлений тебя отрывает парень в чёрном стиляжьем костюме с короткими зауженными брючками, из-под которых торчат ярко-синие носки, на голове – чёрный аккуратный берет и маленькие круглые очки с синими стёклышками.

Он неслышно подходит к тебе сзади и говорит тихим вкрадчивым голосом:

– Привет, я Слепой.

Ты оборачиваешься, меряешь взглядом его театральную фигуру. Синие очки, добрая несчастная улыбка. Похоже, действительно слепой. Дружинники уже совсем озверели!

– Привет! – говоришь ты, удивляясь неожиданной теплоте своего голоса. – Мне очень жаль. Как же они тебя забрали?

– Прости. Это просто погоняло, – Слепой противно кашляет. Это он так смеётся. – На самом деле я очень даже зрячий. Тебя первый раз повязали?

– Ага, – говоришь ты, ругая себя за доверчивость.

– Значит, скоро отпустят, – доверительно сообщает Слепой. – Ты только значки, очки поснимай. Тебя шмонать-то особо не будут. На вот, возьми мои тоже. Я у тебя потом заберу. Или через Весельчака с Крысой отдашь.

И Слепой протягивает тебе свои синие очки и горсть значков с булавками.

– Откуда ты знаешь, что я тусуюсь с Крысой и Весельчаком? – изумляешься ты, запихивая к себе в карманы чужие сокровища.

– А что, не тусуешься? – опять кашляет Слепой. – Видел я вас намедни в «Гастрите». Совершенно убитых. Даже позавидовал.

Щелчком открывается замок, и доблестные, но замученные дружинники заводят очередного арестанта. Одного, зато какого. Это Феликс Обалделый. На нём сегодня задубевшая тёртая комиссарская кожанка 20-х годов, бесконечный белый шарф, две пары мешковатых штанов и боевые кеды. Феликс вусмерть пьян. Непонятно, как он держится на своих ногах-пружинках.

– А вот и я, – смеётся Феликс, – давно не виделись. Третий раз за сутки притащили. Не могут они без меня. Анекдот-то слышали? Пошёл мужик в лес поссать, а там медведь. Заодно и посрал!

Феликс, Феликс, Феликс – шелестит по залу. Обалделого знают все. Прямо завидно.

– Хай, пипл! Чё такие невесёлые? – орёт Феликс так, что здесь больше уже никто не спит. Он ни секунды не стоит на месте, ходит по залу как заведённый, заглядывает народу в лица. Король безумных Лир вернулся. – Может, Интернационал споём? Нет? Тогда мою давайте. Подпевайте, ханурики! Травы, травы-муравы! Ой! Ой! Ой! Чё молчите, демоны? Выпить есть?

Открывается дверь кабинета. Оттуда выходит Высокий. Ты не видел его с тех пор, как тебя сюда привели.

– Заткнись ты уже, Стругачёв! Достал! А ты, Фролов, заходи.

Ты соскакиваешь с подоконника и смело идёшь в кабинет за Высоким. Ноги, правда, немного подкашиваются. Но это от усталости, а не от страха.

В большом кабинете без окна над столом скучились портреты Ленина, Андропова и Дзержинского. За столом приятного вида седой мужчина с лучистыми глазами. Только лучи из них выходят холодные и острые. Высокий со скучающим лицом сидит поодаль в углу на стуле. Так что он здесь не главный. Больше в кабинете никого нет. Дружинники ютятся в соседнем кабинете поменьше. На столе два телефонных аппарата – чёрный обычный и белый без диска. Сталинская массивная настольная бронзовая лампа с гербом СССР и горка картонных папок с личными делами. Ты сидишь перед столом. Лампа противно светит тебе в глаза.

– Эх, Андрей, Андрей, быстро же ты покатился. – Седой не смотрит на тебя, изучает папку, открытую перед ним на столе, вздыхает, расстроенно крякает. И так уже пять минут. Что за комедия, думаешь ты. Но кино ещё только начинается.

– Расстраиваешь ты меня, Андрей Фролов. – Седой откладывает папку, поднимает голову, и его лучистые глаза пронзают тебя насквозь. – Комсомолец, лауреат районных и городских конкурсов поэзии, дед коммунист, отец – кандидат, а он тут со всякой шушерой антисоветской по шалманам болтается. Очень, очень грустно, Фролов.

– А что я, собственно, такого или не такого сделал? За что меня задержали? – идёшь ты в наступление, потрясённый глубокой осведомлённостью органов о твоей юной персоне.