Пчелы

Горбачева и Дед часто ругал, Аглая знала, что это главный враг Ленина и коммунизма, капиталист недорезанный, прихвостень американцев. А вот кто такая Едрена и кому она мать, Аглая не поняла. Но спрашивать не стала, ясно дело, неприятный кто-то; откусила сухарь. Сухарь был сладкий, с подгоревшей, вкусно крошащейся корочкой. Принялась жевать.

Папа Егорыча слушал вполуха. Он стоял в огромных, по пояс, резиновых сапогах в мутной воде сказочным Котом в сапогах. Только вместо широкополой шляпы — старая выцветшая кепка.

— А-а-а ну вас! — Егорыч махнул рукой. — Пойду кашу варить. Сухарями одними не наешься, правда, Глашуня?! Сегодня пшенка у нас. Мартыныч, присмотришь?

Папа кивнул. Егорыч, оставив самоловящую удочку, поднялся, начал взбираться на берег, но помедлил, обернулся:

— Или вон Глашуня пусть за меня ловит. Ну тебя, Мартыныч, я ей доверяю!

Аглая аж сухарь уронила. Ей? Его собственную настоящую удочку?! Тем более спиннинг! С катушкой?! Она бросила свою недоделанную палку без червяка, подбежала к Егорычу, обхватила руками за живот в старом, пахнущем вчерашним костром свитере. Егорыч засмеялся, погладил ее по спутанным волосам:

— Давай, Глашуня. Смотри в оба! Будет клевать — тащи что есть мочи! Отца попроси, он подсобит. Погоди! Держи-ка. — Достал из кармана второй сухарь, вручил: — Грызи и смотри в оба.

Аглая вернулась к реке, важно села на теплую табуретку Егорыча, принялась за второй сухарь. Хотела сидеть тихо, не двигаясь, как сидели обычно настоящие мужики, медведями сгорбив широкие спины. Не получалось. Внутри будто пузырилась шипучка из «Кегельбана». Аглая ерзала туда-сюда, с табуретки вскакивала, подбегала к самой воде, тихонько указательным пальцем трогала леску — натянута, но не дребезжит, — возвращалась. Папа на Аглаю не оборачивался, смотрел прямо, гладил усы. Рыбалка не терпит суетности. И детей не терпит. Если б не Егорыч, отправил бы ее спать.

Время тянулось долго, пшенной недоваренной кашей размазывалось по реке, леска молчала: чего зря натягивали, нет тут рыбы, нет. Но когда Аглая дожевывала сухарь, его краешек, самый вкусный, тот, где больше всего корочки, и уже думала сбегать к Егорычу, проверить, сварилась ли каша… леска дрогнула, натянулась, и красный поплавок булькнул под воду, резко, быстро, с головой! Аглая выронила сухарь, подскочила, вцепилась в удочку двумя руками. Удочка Егорыча, тяжелая, каменная, предательски выскользнула из рук, быстро вспугнутым ужом поползла в реку. Аглая ойкнула. Не успеет. Уйдет! Егорыч ей доверил, а она… Но папа уже бежал наперерез, хлюпая по воде сапогами. Он нагнулся, схватил удирающий спиннинг ровно у берега.

— Помогай! — оглянулся папа, подмигнув, и Аглая, вся дрожа, кинулась прямо в реку.

— Да нет, не в воду же, дурында! Намокнешь! — Папа аккуратно вытянул мокрую, в мелком сером песке удочку обратно на берег, вложил в руки Аглаи, встал сзади, обхватил, начал водить. — Вот так, аккуратно, аккуратно… Рыба должна хорошенько заглотить наживку, ее нельзя резко дергать, нужно погулять… Не выгуляешь как следует — крючок выскользнет, сорвется.

И они водили в одну сторону, в другую. В одну сторону, в другую. Рыба тянула сильно, она не хотела быть пойманной, хотела жить и свободно плавать. Но папа держал крепко. И Аглая держала крепко. Даже если бы ей сейчас сказали: «Отпусти удочку, протяни руки, получишь „Электронику"!» — Аглая бы ни за что не выпустила спиннинг. Это была ее первая самопойманная рыба.

— Крути потихоньку… — Папа кивнул на катушку.

Аглая убрала с удочки одну руку, начала крутить.

Крутить оказалось сложно.

— Тяжело, да? — Папа схватил Аглаину ладошку. — Ну-ка…

И они крутили вместе, и водили, крутили и водили, пока поверхность реки не взбрыкнула раз, два и не показала ее, Аглаину, рыбу. Это была щука, пятнистая, удивленная, что ее поймали, похожая на Егорыча щука. Не большая, но и не маленькая. Средняя. Щуренок-подросток. Почти взрослый, но еще ребенок. С черепашьего цвета плавниками. Трепыхающийся, блестящий, живой. Папа вытащил рыбу. А глаза! Гааза у щуренка светились солнечным затмением: черный диск луны и яркая солнечная корона.

— Какая, а! — Папа первый раз за утро улыбнулся — от души, радостно. — Поздравляю, доча!

Аглая тоже улыбнулась, да так широко, что улыбка на лице не поместилась, до ушей добралась. То ли от первого улова, то ли оттого, что папа назвал ее «доча». Слово было теплое, байковое, незнакомое.

Уже почти рассвело. Река выпила весь надреч-ный пар, просыпалась, потягивалась.

— Пойдем Егорычу покажем. — Аглая дернула папу за куртку.

— Да он щук сколько видел, доча, мы ее лучше сразу на кукан, чтоб свежей была. Вон как за жизнь борется… Тише, тише, милая, еще губу порвешь.

Молодая. Мясо у нее будет нежное! Баба Нина пожарит нам, м-м-м-м-м, с черным хлебушком!

Аглая перестала улыбаться. Кукан? Надо же Егорычу показать, какую она щуку поймала. Всем, всем нужно показать! Папа ее не слушал, он уже сидел на табуретке Егорыча, ловко зажав щучью голову одной рукой, осторожно вытаскивал из зубастой пасти крючок.

— Хорошо, не разорвала себе губу… Щуки, они знаешь какие сильные! Могут и жабры себе выдрать, и губу разорвать в хлам, тогда только в уху, домой не довезешь, стухнут.

Папа достал из кармана стальной тросик, согнутый в форме Бабушкиного пирожка с капустой. Щука была хоть и не огромная, хлестала хвостом мощно, но с хваткой больших папиных рук совладать не могла. Папа взял рыбу под жаберную крышку.

— Нижняя челюсть у нее твердая, цельная, крепкая, а под ней, вот, смотри, белая, мягкая. Вот тут как раз проделываем маленькое отверстие и продеваем сквозь нижнюю челюсть, вот так… — Папа просунул железный крючок рыбе в губу.

Аглая смотрела не моргая. Ей вдруг невыносимо, щипл юще стало щуренка жалко.

— Многие думают, челюсть не выдержит. Выдержит! Еще как выдержит! Тут, главное, кровеносные сосуды не повредить… Рыба тогда засыпает, как в летаргический сон впадает, понимаешь?

Аглая сглотнула. Шипучка внутри шипеть перестала, превратилась в химически окрашенную слишком сладкую воду. Шипучка теперь шипела в папе. Не в ней. Рыбалка ей нравилась все меньше и меньше. Живот каменел.