Пчелы

Аглая помнила крещение плохо, полароидными снимками. Помнила — щелк! — как долго молча шли пешком в гору, как Вероничка захныкала, как Бабушка взяла ее на руки, несла. Помнила — щелк! — как было много народу, целая толпа, все незнакомые, взрослые, дети, напуганные и одинокие. Помнила — щелк! — как их с Вероничкой и других детей страшная черная бабка выпихнула вперед толпы. Как она схватила испуганную, плачущую Вероничку и хотела уже бежать, но Бабушка, которая никогда в жизни никого не толкнула ни в очереди, ни в автобусе, уже раскидала всех локтями и встала прямо за ними, обняла. Помнила — щелк, — как в храме было холодно и пахло странно, как в ящике серванта, сладко и мокро. Помнила — щелк, — как высокий черный человек с бородой — у Бабушкиного Бога все было либо черное, либо золотое, — суровый, страшный, что-то по-петушиному пел, а потом брызгал на них холодной водой, и Вероничка зажмурилась и чихнула. Помнила — щелк! — как Бабушка их прижимала к ногам, и она знала, что этот высокий черный человек никогда до них не доберется, но иногда Бабушка отпускала руку, крестилась, и становилось очень страшно, и Аглая сама спиной вжималась в Бабушкины коленки и крепко сжимала Вероничкину ладошку, а Вероничка — ее. Помнила — щелк! — как Бабушка надела им невесомые крестики на ярких ленточках цвета спелой малины, и эти ленточки очень Аглае понравились. Помнила — щелк! — как они долго-долго шли домой, и начался дождь, летний, короткий, вкусный, они зажмурились, высунули языки и ели с Вероничкой дождь, а потом открыли глаза, и на все небо стояла двойная радуга. И Аглая каждую из них проверила. Каждый охотник желает знать, где сидит фазан. А Бабушка перекрестилась и, смотря на радугу, закивала и непонятно кому сказала: «Все правильно, все правильно!» Наверное, своему Богу кивала. Или он ей.

«Ну и дура же ты. Ну и дура», — прокомментировал Дед факт крещения внучек. Аглая вообще не поняла, что это все значит. И сейчас, уже взрослая, с Дедом соглашалась: ерунда, страх один. Но крестик на яркой ленточке хранила под матрасом рядом с красной звездочкой с фотографией кудрявого Ленина. Носить не носила, но и не выбрасывала. Кто его знает. А еще, хоть это все и была ерунда, Аглае очень нравилось, что Бабушка теперь ее крестная. «Что такое „крестная Бабушка?» — спросила Аглая. «Так на том свете я буду вашей мамой, Агуленька, твоей и Веронички, всегда буду о вас заботиться, всегда». Аглая кивнула. Поняла, зачем их водой брызгали. Расценила, что пусть. Подумаешь, намокли чуть-чуть, зато Бабушка с ней теперь всегда будет, и на этом свете, и на том, и на всяком.

Теперь, когда всем было все равно, верь хоть в Перуна, хоть в Кашпировского с Чумаком, хоть в Буд ду, хоть в Свидетелей Иеговы

[41]

[Международная религиозная организация «Свидетели Иеговы» признана экстремистской, ее деятельность запрещена на территории России.]

Бабушка своего Бога не бросала, в церковь ходила, но и банку с водой Чумаку под телевизор ставила. А кто его знает… Пусть зарядится. У него знаешь какая энергия мощная? Воду Бабушка не пила, суп на ней не варила, как тетя Фекла, а вот фиалки дома поливала. Политые чумаковской водой фиалки цвели в два раза чаще, корни не гнили, и каждый листочек был прочный и сильный. Когда кто у нее спрашивал, чего у нее фиалки как после ядерной зимы, Бабушка секрет не выдавала, а листочек отрывала, в тряпочку заворачивала, бутылочку чумаковской воды наливала, подмигивала: «Посади, вот этим поливай — узнаешь!»

* * *

Бабушка в храм ходила одна. Никого с собой не брала, даже не предлагала. К Богу на аркане не затащишь. Коль встретились, то и будете вместе всю жизнь. А если нет, то и ладно: «Бог тебя, Агуленька, все равно защищает, он все видит». Аглая к Богу идти не собиралась. Просто любопытно было, куда Бабушка уходит рано утром — может, Бога навещает? А если так, то где же он тогда живет, если не в ласточкином гнезде? Бабушка говорила, что Бог большой, он везде, а ласточки маленькие, и домики у них глиняные, не парадные. Для птенцов только и годятся. Аглая сама за Бабушкой в храм увязалась. А потом уж и хотела забыть дом Бога, но не смогла. Так еще и никакого Бога там не оказалось. В храме старуха жила. Седая, как кора осины, и желтая, как номерные церковные свечи. А челюсть у нее была не своя, вставная.

Зима. Утро. Мороз. Всё в снегу, будто Бабушка свои ватрушки прямо здесь на паперти печет, мукой ее всю присыпала, чтобы тесто не прилипало. Санки с мягкой овчинной подстилкой. Березы рябят на белом. У берез есть кровь черная, та, что на коре в порезах засохла, и прозрачная, ту, что папа в банки собирает, и они ее пьют с Вероничкой, чтобы вырасти большими и сильными. Храм, тоже белый, — торжественный, нахохленный. Не рябит, стоит пышно, Бабушку ждет. Похож: на торт с Верочкиного дня рождения, «Полет», вкусный очень: безе, крем, орешки по бокам. У храма пузатые купола, золотые и сверкающие, как зубы деда Тараса, садовского охранника. Дед Тарас золотыми зубами каждое утро Аглае улыбается и говорит: «Похож я на пирата, Глашуня, а?!» И глаз один щурит. Дед Тарас очень на пирата похож, у него одна нога, деревянная, пришитая. Он немцев бил, а они ему за это ногу отрезали. А он их все равно бить не перестал, догонял и прямо своей деревянной ногой дубасил: «Карамба! Йо-хо-хо! И бутылка „Столичной"!» У храма никого. Бабушка любит ходить в храм рано утром, одна, когда тут никого нет, говорить с Богом наедине.